— Думаешь, бог спасет тебя? — вяло ухмыльнулась женщина.

Не прошло и секунды, как одним грубым движением она сорвала крест с моей шеи, разорвав простую белую веревку, и швырнула его на стол с какими-то бумагами. Все, что я успела сделать в тот момент, это инстинктивно прижать руку к груди, где место от крестика еще не остыло. Только тогда я осознала — никто не был намерен со мной сюсюкаться.

Я не проронила ни слова и, судя по ее натянутой улыбке, ей это даже нравилось. Медсестра подвергла меня унизительной дезинфекции и выдала чистую одежду — белый платок на голову, бесформенное синее платье до щиколоток из очень грубой ткани, тяжелые не по своему размеру солдатские ботинки и большую толстенную куртку с заранее пришитой нашивкой «OST». После она осмотрела мои немногочисленные личные вещи, забрала кулек с едой и оставила лишь средства личной гигиены. Но когда она грубо и резко состригла половину моей косы до пояса, я едва сдержала слезы.

— Марта, это новенькая? Посреди ночи?! — полушепотом спросила другая сонная женщина средних лет. Ее грубый прокуренный голос меня испугал на мгновение. — Опять после гестапо?

— Видишь руки и ноги на месте, значит, не из гестапо, — сухо усмехнулась медсестра Марта, перейдя на шепот. — На этот раз офицер какой-то приволок. Вот, знакомься, номер сто пятьдесят четыре.

— Фрау Роза.

Незнакомая женщина похлопала себя по груди, проговорив свое имя излишне медленно, словно приняла меня за умалишенную.

Я коротко кивнула и огляделась. Мы находились в небольшом мало освещенном коридорчике, где фрау Роза сидела возле закрытой двери за небольшим столом, будто охраняла что-то. Марта тут же ушла прочь, скрывшись в темном конце коридора, а фрау Роза вновь плюхнулась своим тучным телом на стул. Она лениво кивнула мне в сторону закрытой металлической двери и отвела безразличный взгляд на газету.

Я спрятала правую руку в карман толстенной черной куртки, где пальцы тут же наткнулись на бумажный сверток. Сделав вид, что направляюсь к двери, я вытащила из кармана желтую бумагу, которой оказался оторванный кусочек газеты. На обратной стороне неумелым корявым почерком было накалякано карандашом: «Надежда Михайлова, 1925 г. р. номер 127».

Мороз прошелся по коже, как только глаза несколько раз прочли написанное. Стало быть, той девочки уже и не было в живых? Стало быть, я надела куртку, которую сняли с нее после смерти или перед повешением?..