Я нервно сглотнула слюну, на мгновение растерянно опустив взгляд. От его рассказа по коже прошелся холодок, в горле застрял неприятный ком. В тот момент не знала, что и ответить на его слова, поэтому продолжила судорожно молчать.

— Но если ты думаешь, что убить человека — это легко и просто, то ошибаешься, — Алекс продолжил, предварительно сделав несколько глубоких затяжек. — Я солдат, а не палач, Катерина. Поэтому могу с уверенностью сказать, что понесли наказание только виновные, и в каждом определенном случае я запросто могу доказать их вину. Да, я не расстреливал их напрямую, но от меня зависели судьбы тех людей, — он горько усмехнулся каким-то своим мыслям, отвел взгляд в сторону, а затем нервно провел рукой по волосам, слегка взъерошив русые концы. — Понимаю, звучит как глупое оправдание… но это жизнь, и я не хочу тебе лгать.

— Среди них… среди убитых были женщины и дети? — мрачно спросила я, не в силах взглянуть ему в глаза.

— К счастью, дети не попадали под следствие. А вот женщины… Я руководил казнью двух девушек, которые соблазняли солдат и офицеров Вермахта, а после жестоко убивали их, — признался Мюллер, стряхнув сигарету в пепельницу. — Они состояли в местном подполье, и было им не больше тридцати. У одной из них остался двухгодовалый сын.

— Какой ужас… Господи, зачем ты все это… зачем рассказываешь в таких подробностях? — промямлила я, опустив лицо в ладони.

Алекс молча разлил небольшую порцию коньяка по стаканам, и протянул один из них мне. Я схватила его дрожащей рукой и мигом осушила содержимое, даже не поморщившись.

— Ты сама просила рассказать об этом. Не стоило было спрашивать, если не готова к правде, — сухо процедил офицер, пристально разглядывая мое лицо. — И к тому же, не хочу, чтобы ты питала какие-то иллюзии на мой счет. Говорю все как есть, без прикрас. Я хочу, чтобы ты, наконец, уяснила одну простую вещь. Не все немцы поголовно безжалостные нацисты. Точно также, как и не все нацисты — немцы. Я видел с какой жестокостью эстонские и латышские полицаи расправлялись с соотечественниками. Видел, как поляки-предатели сдавали своих же соседей, грабили и убивали их, в угоду новой власти. Я собственными глазами видел, как немецкие генералы беспощадно и безжалостно расстреливали евреев, цыган и просто тех, кто неправильным образом посмотрел в их сторону. Но я также видел, как простые рядовые и даже офицеры заступались за невинных граждан. Я собственноручно вытаскивал из петли нескольких невинно осужденных. А один раз даже отказался выполнять каприз генерала и стрелять в еврейских детей. Он назвал меня тогда предателем, мягкотелым и… как же еще… А, ну конечно, офицером, который позорит немецкие погоны, — Мюллер горько усмехнулся. — Понимаешь, для таких людей добродетель, честь и сострадание — синонимы предательства и проявления слабости. Люди, которые ослеплены идеологией… сошли с ума. Война раскрывает самые грязные пороки человека. Особенно это заметно в критической ситуации. Есть большая разница просто застрелить человека с первого раза или же всадить в него несколько пуль, с удовольствием наблюдать как он захлебывается собственной кровью, а после хладнокровно добить его штыками. Так делают настоящие садисты, которые возбуждаются при одном только виде крови. И таких на войне много, Катарина. В мирное время, в большинстве случаев, они никак не проявляли свои наклонности. Но, побывав на войне, и в особенности получив офицерский чин и хоть какую-то власть, им сносит крышу. Они не щадят ни врагов, ни своих. Такими управляет только жажда крови…