Алекс наклонился надо мной, его губы замерли в сантиметре от моей шеи, а коленки тотчас же подкосились от дрожи. Его горячее и столь близкое дыхание обожгло кожу, и я с трепетом закусила нижнюю губу. Он аккуратно и предельно осторожно провел руками по моим волосам, скрывая за неторопливыми движениями нежность, а затем его губы долго и мучительно сладко прильнули к моим.

Целовал ли он кого-то столь нежно и трепетно, как меня тогда?

Поцелуй стал глубже, из невинного за считанные секунды превратился в полный желания. Я ощутила легкое головокружение и прикрыла глаза, почувствовав, что чем глубже был поцелуй, тем меньше оставалось мыслей в голове. Он целовал меня требовательно и упрямо после томительного ожидания. А у меня не было времени на сопротивление… Руки сами обвили его шею, скользнув по волосам, а он крепче прижал к себе властным жестом, как только я ответила на поцелуй с такой же решительностью.

Безжалостный и жадный. Он всегда целовал меня как в последний раз. Он обнимал меня, будто я все, что у него было. Будто в следующее мгновение нас обязательно разлучат. Будто завтра не наступит, и тот миг, что мы есть друг у друга… последний.

Мы оба понимали и осознавали, что должно было последовать за таким долгожданным поцелуем… И одинаково страстно желали того.

В какой-то момент Мюллер отстранился. Он тяжело дышал, а в глазах его синих-синих отображалось нескрываемое желание. Они бегло скользили по моему смущенному лицу, словно все то время он не мог поверить, что я, наконец, оказалась в его руках. Только тогда я ощутила, что по щекам текли слезы. То ли от долгожданной близости, то ли от осознания того, что я целовала немецкого офицера…

Алекс неторопливо вытер слезы и снова аккуратно поцеловал меня, в самый уголок губ, с той же трепетной нежностью. Затем прижал мою дрожащую ладонь к своей груди, и я расплылась в глупой улыбке. Через пару секунд он крепко обнял меня и мягко положил подбородок мне на макушку, и я обвила руками его спину. Поцелуй был настолько пылким, что в груди разгорелось опасное пламя, сдерживать которое мы оба были не в силах.

Сдерживаться в тот момент мне казалось, по меньшей мере, глупо. Никто из нас не знал, когда закончится война и что с нами будет завтра. Я не знала получится ли у меня вернуться домой, увижу ли Аньку. Мысли тогда смешались в тугой ком, а потом и вовсе отключились.

Под влиянием алкоголя я действовала инстинктивно и более раскрепощенно чем когда-либо. Все чувства, что так тщательно скрывала целых два года, вмиг вырвались наружу. Я больше не боялась проявить их. Желание прикоснуться к нему больше не осуждалось сознанием. Я могла протянуть руку и ощутить его волосы, горячую кожу и учащенное сердцебиение глубоко в груди. И мой внутренний голос больше не кричал в истерике от происходящего, не ругал и не корил, как было прежде.