Харламов доложил, что показания Гауса были лишь последним звеном в цепи атак на Советский Союз в нюрнбергском зале суда – и что Руденко и Покровский недостаточно усердно отстаивают советские интересы. В частности, они не опротестовали ходатайство защиты о вызове немецких свидетелей Катыни. Харламов жаловался, что «фашистские мерзавцы», совершившие массовые убийства в Катыни, теперь появятся в суде и «будут болтать на весь мир». По мнению Харламова, ситуация в Нюрнберге была скандальной. Советский Союз – «страна победителей» – явился в Нюрнберг обвинять фашистов, а вместо того сам стал «объектом их провокационных выпадов»[970].

Харламов рассуждал, что последние трудности советского обвинения вытекали «из особенностей этапа процесса» в сочетании с напряженной международной ситуацией. Ранее из-за приятельских отношений между обвинителями советская сторона недооценила потенциальные проблемы. По словам Харламова, Руденко до сих пор «безосновательно» верит, будто западные обвинители защищают интересы Советского Союза. Хуже того, после выступлений советских обвинителей все, кажется, решили, что дело сделано. Горшенину и Трайнину даже позволили вернуться в Москву[971].

Харламовский точный анализ ситуации в Нюрнберге немедленно привлек внимание в Москве. Отдел пропаганды ЦК согласился, что советское обвинение страдает от нехватки компетентных людей, способных быстро принимать решения, и переслал харламовский отчет Маленкову, порекомендовав партийному руководству немедленно вернуть в Нюрнберг Горшенина и Трайнина, а с ними послать политического консультанта из МИД. Маленков быстро переслал эти материалы Молотову и объяснил, что они говорят о серьезных «недостатках и промахах в работе советского обвинения». Молотов прочитал отчет и надписал сверху: «Тов. Харламов в основном прав»[972].

Хотя советские руководители взялись за дело, ситуация в Нюрнберге продолжала ухудшаться. 6 апреля судьи собрались на закрытое заседание и подтвердили свое решение позволить защите вызывать свидетелей для дачи показаний о Катыни. Кроме того, Биддл оскорбился письмом Руденко, который обвинял Трибунал в «неверном истолковании» Устава и «нарушении своих обязанностей» из-за того, что тот позволил защите оспаривать советские доказательства. (По приказу Москвы Руденко подал это письмо от своего имени, после того как другие главные обвинители отказались под ним подписаться.) Перед коллегами-судьями на закрытом заседании Биддл дал волю гневу: это письмо – «клеветническое, наглое и безосновательное нападение на Трибунал»; он угрожал лишить Руденко слова или даже арестовать за неуважение к суду. Затем Биддл пожаловался, что довод Руденко против статьи 2 полностью повторяет довод Никитченко на сей счет, и предположил, что эти двое в сговоре. (Разумеется, и Руденко и Никитченко получали приказы от Вышинского.) Биддл потребовал, чтобы Трибунал выпустил декларацию об «ошибочности» советского понимания статьи 21. Ходатайство Руденко было отклонено, но по настойчивому требованию Никитченко подобная декларация не была опубликована[973]. Этот диспут не просочился в прессу, но советская интерпретация статьи 21 как якобы запрещающей защите оспаривать доказательства не прошла. Катынскому обвинению предстояло быть рассмотренным в публичном суде.