Британский судья-заместитель Биркетт жаловался, что после показаний Риббентропа процесс «полностью вышел из-под контроля»[957]. Маятник не качнулся обратно. Дискуссия о секретных протоколах продолжилась, к большой досаде советской стороны. 1 апреля, допрашивая Риббентропа, Зайдль зачитал вслух один абзац и спросил, «похожи ли эти формулировки» на те, что были в секретной части советско-германского Пакта о ненападении. Риббентроп ответил утвердительно. Затем Зайдль снова попросил разрешения представить суду письменные показания Гауса, которые к этому времени перевели на английский и русский. Руденко вновь решительно протестовал: Трибунал собрался не для того, чтобы обсуждать политику союзных стран, и вопросы Зайдля Риббентропу не имеют отношения к делу. Западные обвинители, вопреки своему обещанию делать все возможное, чтобы процесс был посвящен только странам Оси, хранили молчание. Судьи приватно посовещались и отклонили протест Руденко: при голосовании Никитченко остался в меньшинстве[958].
Зайдль начал зачитывать письменные показания Гауса, который, как и ожидалось, описал переговоры о «секретном документе», посвященном демаркации «сфер интереса» на территориях, расположенных между Германией и Россией. Когда Зайдль оторвался от документа, Риббентроп подтвердил, что соглашение было заключено в августе 1939 года, а вскоре после того, следуя его условиям, советские и германские войска оккупировали Польшу и балтийские государства. Затем Риббентроп перешел к главному выводу: если Германия виновна в планировании и ведении «агрессивной войны» против Польши, то, несомненно, «виновен в этом» и Советский Союз[959].
Руденко, Зоря и другие главные представители советского обвинения знали о секретных протоколах еще до показаний Риббентропа. Другие члены советской делегации не были посвящены в эту информацию, и откровения Риббентропа в зале суда ошеломили их. Советская переводчица Татьяна Ступникова – которая синхронно переводила показания Риббентропа на русский – впоследствии писала, каким шоком стало для нее знакомство в суде с секретными протоколами и их содержанием и с каким трудом она сохраняла самообладание[960]. Вне зала суда советские представители продолжали держать хорошую мину. Тем вечером Никитченко и Волчков были на ужине у Додда и излучали такое очарование, что Додд написал в письме родным, что «лично» некоторые русские – «действительно очень приятные люди»[961]. Следующим утром пресса оповестила весь мир, что «говорят о русско-германском соглашении о разделе Польши»[962].