Толпа приветствовала его безумными воплями восторга. Люди осыпали колесницу цветами, многие в экстазе бросали ему свои украшения, перстни или браслеты.

Позади Цезаря на собственной колеснице ехал стройный и изящный Октавиан. Эта честь выпала ему как единственному, кроме самого триумфатора, взрослому мужчине в роду.

Триумфальная колесница проследовала мимо нас в волнах восхищения, ликования и восторга, подобно пересекающей небеса колеснице Феба.

Внезапно, чего никто не ждал, процессия остановилась. Триумфальная колесница качнулась и накренилась, толпа растерянно зашумела.

Цезарь сошел на землю.

Оказалось, что ось колесницы надломилась как раз в тот момент, когда триумфатор проезжал мимо храма Фортуны. Спешившись, Цезарь помедлил лишь мгновение, а затем двинулся к ступеням, что вели по склону Капитолийского холма к храму Юпитера, где он должен был поднести богу свой венок и скипетр.

На первой же ступени Цезарь неожиданно преклонил колени и звенящим голосом возгласил:

– Узрите! В знак покорности судьбе я поднимусь к храму на коленях!

Так он и сделал: преодолел склон на коленях, а его пурпурная тога струилась по земле позади него.

Народ заходился от восторга. Похоже, в глазах толпы Цезарю удалось обернуть дурное предзнаменование в свою пользу, но на меня случившееся подействовало иначе. Дурной знак – это дурной знак, ничего с ним не поделаешь.

Позади Цезаря шли войска – солдаты, чьими руками добыты его победы. Они выглядели радостными, веселыми, орали во все горло и распевали песни, но когда я разобрала слова этих виршей, настроение мое отнюдь не улучшилось.

Толпа встретила куплет хохотом и аплодисментами, следующий куплет был и того пуще:

Я знала, что, по утверждению недругов, в юности Цезарь был любовником царя Вифинии Никомеда. Мне даже показывали пасквиль на эту тему, приписываемый Цицерону. По моему мнению, то была гнусная ложь, но солдаты либо считали иначе, либо распространяли эту постыдную сплетню, чтобы их вождь слишком не возносился.

Толпа завизжала от смеха. И тут зазвучал следующий куплет:

Форум сотрясался от дикого хохота. Покосившись на Кальпурнию, я увидела, что римлянка улыбается, и попыталась последовать ее примеру – боюсь, без особого успеха. Меня душила ярость.

Последний куплет прозвучал странно:

Я застыла, услышав слово «царь». Почему все поминают это слово в связи с Цезарем? Почему его подозревают в намерении стать монархом? Возможно, связь со мной тоже имеет к этому отношение: кто водит дружбу с царицей, как не царь? И когда римляне увидят, чтó он поместил в храме Венеры Прародительницы…