– Разве ты недовольна? – В его голосе прозвучало разочарование, вроде детской обиды. – Что же до оскорбления общественного мнения, так это особое право незаурядной личности. Угождать мнению народа, стараться заручиться его доверием способен каждый, а вот рискнуть вызвать всеобщее раздражение – дар более высокого порядка.

– Но для чего эти изваяния? – спросила я. – Что, по-твоему, они означают?

– А какое впечатление они бы произвели на тебя, взгляни ты на них со стороны? Как бы ты истолковала их?

– По-моему, они ясно дают понять, что ты ведешь свой род непосредственно от Венеры, а я, представшая как воплощение Венеры и Исиды, – твоя супруга. Что еще можно подумать?

– Совершенно верно. Именно это я и намеревался выразить. – Он снова окинул взглядом скульптурную композицию. – Я чувствовал, что обязан это сделать. Не знаю, каковы будут последствия, но я не мог не прислушаться к внутреннему голосу. Теперь ты веришь, что я люблю тебя?

– Да.

Я действительно поверила ему, ибо за его поступком стояло даже нечто большее, чем любовь. Он рисковал навлечь на себя недовольство народа, а это казалось безрассудством.

– Я освящу храм между триумфами, – сказал он. – В честь освящения дадут пиры и устроят игры.

– Да, – только и смогла вымолвить я. Других слов у меня не нашлось.

– Мы должны быть смелыми, – настаивал Цезарь. – Мы должны быть теми, кто мы есть, и держаться уверенно.

– Ты считаешь, что твои победы дают тебе право делать все, что ты пожелаешь? – спросила я. – И поэтому ты бросаешь вызов свету?

– Я уверен лишь в том, что должен следовать собственному инстинкту, – ответил он. – До сих пор он меня не подводил. Фортуна ведет меня вперед и требует одного: чтобы я с рвением брался за то, что она предлагает.

– Сдается мне, дело тут не в Фортуне, а в тебе самом. Ты сам неудержимо идешь вперед, сам берешь все, что пожелаешь, и творишь свою судьбу, как сотворил этот храм.

– Да, я сам одержал победы в Галлии, Александрии, Фарсале и Африке. Фортуна не раздает подарки, она предлагает возможности, и тут главное – не упустить своего.

Я промолчала; мне нечего было сказать. Точнее, я не могла сказать ничего такого, что бы его удовлетворило. Он оставался непоколебим в своем понимании жизни, как был непоколебим в решении перейти Рубикон и двинуть войска в Италию. Но если тогда его толкали вперед обстоятельства и поведение противников, то сейчас он руководствовался исключительно собственной прихотью.

– Они станут злословить о тебе, – проговорила я после паузы. – Скажут, что я заставила тебя так поступить.