– Я не знаю, Дим. Но могу спросить. Когда хоть кто-то из них, – Роза упирается пальцем в экран, будто пытается воззвать к совести тех, кто даже не может увидеть ее, – удосужится мне ответить. Было бы проще, если бы ты все рассказал.
– Роз, не надо, – просит ее Тоха, по-хозяйски грея молоко в новенькой – или выглядящей непростительно хорошо – микроволновке. – Я понимаю, меня тоже бесит, что он молчит. Но его чуть нам на ноги не вырвало вместо ответа. Роз, ему хреново. И тебе хреново. Так, может, не будем глотки друг другу рвать просто так? Вдруг если найдется Ада, то найдется и Мишка? И Машка. И другие черти. Мы друзья, Роз. Один за всех, помнишь?
Хреновый из Димки друг. Зато они, эти двое, достались ему за какие-то заслуги. Но вместо того, чтобы держать их подальше от всего происходящего – от себя, от Игры, от Ады, в конце концов, – он тащит их за собой, своих дважды «плюс один». В недружелюбный мир, который не прощает ошибок. Мир, со своими правилами, который не хочет открываться чужакам.
– Мне всегда казалось, Машка смотрела на Аду как на конченую. Как на собачье дерьмо, в которое случайно наступила, – размышляет Тоха, передергивая плечами.
Девчачьи разборки занимают его примерно настолько же, насколько «розовый» период Пикассо, – скорее всего, он ничегошеньки об этом не знает. Но у него есть личная копилка сплетен – Роза, которой иногда страсть как хочется вылить на кого-то всю скопившуюся внутри токсичную заначку.
– Машка на всех так смотрит, – вяло улыбается Роза. – С тех пор как у нее деньги появились, она изменилась. Стала всюду лезть со своими советами. Будто за пару месяцев переросла – и нас, и свою гиперопекающую мать. Начала курить. – Роза морщит нос. Так выразительно, будто сама никогда не пробовала затянуться, чтобы потом весь вечер чавкать жвачкой в надежде, что родители не заметят едкий запах дешевого курева.
– Курение еще ни о чем не говорит, – пытается возразить Димка и ловит красноречивый взгляд Розы: она хотя бы пытается сдвинуть дело с мертвой точки.
Кухня полнится ароматами, которые тонкими лентами тянутся к приоткрытому окну. Свежий кофе, дымящий в пузатом стеклянном кофейнике, обезглавленные приправы, солдатиками стоящие бок к боку, два откупоренных сиропа – пандан и соленая карамель. Тохе не хватает разве что фирменной футболки, кремового фартука и умения рисовать на взбитой молочной пене что-то кроме гениталий.
– Тоша, ты мой спаситель. – Сделав из тонких бровей-ниточек крышу домика для грустных, Роза тянется к своей кружке с перевернутым подмигивающим медведем, над которой высится пышный бежевый купол.
– Розабелла, ты бы хоть раз меня нормально назвала, – делано возмущается неудавшийся бариста, ставя перед Димкой еще кофе и щедрый ломоть «Наполеона».
– М-м-м, – мурлычет Роза, пальцем изящно снимая пенные гусарские усы. – Не сердись. – Она решается на мировую. Не клацает зубами, не щерится, пытаясь отстоять свое право называть его как угодно, особенно после того, как сам он назвал себя тупым.
Они не притрагиваются к торту. Так и застывают – веточки в осколке льда – в мгновении, когда кухня пахнет самым добрым утром из возможных. Ждут птичьей трели, с которой прилетит ответ хотя бы с одной деталью пазла – а уж вокруг нее можно будет попытаться собрать рисунок. Лишь бы не небо, не бесконечное синее небо без единого облачка, не дающее и намека, в какую часть картинки его уложить. Димка не большой любитель собирать бегущих лошадей и мультяшных персонажей из тысячи кусочков, но он знает: проще начинать с угла. Их хотя бы всего четыре.
Телефон равнодушно молчит. Роза постукивает по нему ногтями, будто отмеряя секунды, и на ее отвратительную морзянку никто не отзывается.
– При мне Машка пару раз говорила с Адой, – вспоминает она, приподняв голову и продолжая постукивать – не Роза, галчонок из Простоквашино, только без заученных фраз. – На повышенных тонах. Из приличного там были только междометия. Не похоже на разговоры подружек. Хотя я не удивлена, зная Адин характер.
– А что именно с ним не так? – решается спросить Димка, понимая, что очевидный ответ, похоже, «все».
– Она тоже… ну…
«Сломанная». Роза не любит это слово. Оно делит людей на сорта, как яблоки, вот только сорта всего два – «мельба» и тот, который нужно выбросить в компостную яму. Чтобы не заставлять ее произносить это, Димка кивает – «Продолжай» – и обхватывает руками кружку, чтобы не было соблазна крошить торт, лишь бы занять себя хоть чем-то.
– Но вместо того, чтобы как-то принять это и научиться с этим жить, она…
– Выделывалась, – подсказывает Тоха, никаких слов не стесняющийся.
– Не совсем. Это только слухи, но, когда русичка ей поставила пару за сочинение – не понравился поток мыслей, – Ада порвала тетрадь, кинула себе под ноги и потопталась. А на девчонку, которая обещала ей патлы обкорнать, вылила ведро грязной воды во время уборки.
– А мне она уже нравится, – Тоха одобрительно кивает.
Он тоже бунтовал, бросаясь на обидчиков. У такой защиты есть свои плюсы: когда окружающим ты кажешься бешеным, тебя продолжают дразнить, но – с почтительного расстояния, чтобы не лишиться руки. Вот только мальчикам все это дается проще. Девочки – это Димка уяснил по редким наблюдениям – куда мстительнее. И как Ада до сих пор сохранила свои прекрасные волосы – неясно. Или это Игра над ней смилостивилась?
– Нравится? Тох, она ненормальная. И ненормальная не в хорошем, творческом ключе, когда ты странный, зато умеешь создавать гениальные вещи. Ада же… обещала отрезать хозяйство одному из одноклассников и сделать из него ракетку. – Роза прижимает кулак к губам и негромко кашляет, после чего, звонко постукивая длинношеей ложечкой об ободок кружки, ставит точку: – В общем, если Машка и Ада общались, то подругами их назвать сложно. Но, так или иначе, пропали обе.
Девочки-погодки. Впалые щеки. Странные помады. И больше – ничего общего. По крайней мере Димке не удается отыскать иных сходств. Машка любила деньги – вернее, те возможности, которые они открывали. Машка прятала свою сломанность за дорогими украшениями и рубашками с кружевами, не понимая: даже если трещины незаметны, это не значит, что их нет вовсе. Они продолжают ползти по телу – и так просто это не исправить.
Наверное, Машка мечтала быть хоть немного Розой – с ее прямой спиной, идеальной косой и до возмущения белой обувью. Но некогда хрупкой Розе, старавшейся плакать у подоконника как можно незаметнее, помогли не деньги. Ее, расколотую на черепки детской неосторожностью, отреставрировали – мама, папа, Димка и Тоха, а может, даже Святослав Михайлович – с помощью смешанного с золотом лака[12]. Ее трещины никуда не делись, они просто превратились из изъянов в особенности. Даже чертова заячья губа, после которой остались шрам и легкая асимметрия носа – от чего родители собираются вскорости избавить любимую дочь, – делала улыбку очаровательно кошачьей.
Телефон Розы часто вибрирует. Пока его гипнотизируют три пары глаз, он с жужжанием ползет к краю стола. Запертые внутри него птицы переливчато поют, оповещая не об одном, а о десятке сообщений. Но отчего-то хвататься, давить подушечкой на узор в виде пальца Роза решается не сразу: дожидается, когда телефон сам подберется к ней ближе.
– Та-ак. – Роза бегает глазами по словам, перепрыгивает с одного на другое, явно читая по диагонали. Она вновь отплясывает чечетку пальцами, мастерски открывает одни цифровые окна за другими. – «А я ей говорила, что она дура», – задумчиво цитирует она. – «Да какая подработка? Мужик у нее. Старый какой-то. Ты только никому».
Ни одного предположения, лишь утверждения падают друг на друга камнями, не высекая и малейшей искры. И внутри каждого – сплошное ничего: ни примет, ни имен, ни подробностей. Судя по этим сообщениям, у Машки Шредингера одновременно есть и работа, и богатый старый мужик, и ворованные материнские деньги, и стремная компания из перехода ближайшего метро. И в то же время нет ничего.
Как Димка и боялся, они получили единственную детальку пазла с изображением безоблачного неба.
Глава 6 Сломано все
Раз, два, три.
Пять.
Роза идет искать. Под фонари, лениво разбрызгивающие в мутный вечер свой желтоватый, едва заметный свет. Весна уже выгуляла на поводке круглое солнце и ушла за дома, уведя его с собой и оставив лишь оранжевые, будто нарисованные чьей-то недрогнувшей рукой лучи, жестко впившиеся в небо.
Роза надела куртку – она даже прислала фото – и встретила Машкину маму – фото не прислала. Она докладывает обо всех мелочах, стараясь унять волнение – свое и чужое. Роза боится, что уже поздно: слишком многое могло произойти за целый день, даже за короткие полчаса, которые все упустили еще вчера. Но она топчет седую старую Москву, стирая об асфальт уже не белые подошвы кроссовок, и заглядывает в лица прохожих, даже если те невежливо посылают ее – приставшего с расспросами подростка.
Тоха присоединился к ней – пешком. Так и не смог выпросить отцовскую машину, хотя за годы, проведенные за изучением ее нутра, преуспел в двух вещах: чинить и не ломать. Но содержимое пузыря, влитое заботливыми мамиными руками, вымыло всю сговорчивость из Тохиного отца, и он, покачиваясь, стоял на железном доводе, что Тоха еще щенок. «А щенков за руль не пускаю, еще ковры обоссышь», – сказал он в ответ на очередное Тохино «но» и посмеялся над своим остроумием.