Димка же принудительно ужинает под надзором матери и отца в компании жизнерадостной Таськи, которую сегодня выгуляли – без брата, но с мороженым. Рассказами о пропавшей Машке мама не впечатлилась. Вернее, не впечатлилась желанием сына помочь в ее поисках: перемены, случающиеся с ним в последнее время, почему-то говорят маме не о взрослении, а о проблемах с головой. Ну не бывает так, чтобы подросток, у которого с поисковыми отрядами столько же общего, сколько у морской свинки с морем и свиньями, вдруг решил заняться таким «волонтерством».
Родители считают, что Машка нагуляется и вернется. Почему-то, если хорошая девочка начинает плохо себя вести, это воспринимается естественно, как жизненно необходимый нервный срыв, за которым – лишь просветление. Машке сочувствуют, попутно припомнив ее «странную мамашу, от которой давно пора было сбежать», ни на секунду не задумываясь о том, что «сбежать» и «пропасть» – не синонимы.
– Почему-то я так и думал, что дело в девчонке, – неловко нарушает молчание папа, поднимая для большей значимости вилку – почти трезубец – с наколотой на нее розоватой рыбной мякотью. – Дело всегда в девчонках. Недаром же французы говорят: «Cherchez la femme».
Удивительно, как скоро папа раскапывает правду. Вот только, глядя в упор, он близоруко замечает лишь блекло сияющий фонарик, не обращая внимания на притаившуюся в глубине самку удильщика – ту самую femme, которая каждую ночь сама findet[13] Димку. Во французском Димка не силен. Он даже не понимает, насколько глупо выглядит, мешая его с немецким и почти взбалтывая, пусть исключительно в своей голове.
– А ты у нас теперь не только орк, но еще и француз? – возмущается мама, подгоняя стаю горошков ножом к рисовой горке, вопреки общему запрету не играть с едой.
– Единственный в мире. – Папа залихватски подкручивает несуществующий ус и подмигивает.
Оттого, что мама заперла Димку дома, одним лишь взглядом объяснив, где он облажался, ему не по себе. Ведь друзья расчерчивают город невидимыми линиями, делят его на небольшие треугольники и квадраты, в которых не нашли Машку. И Розиным родителям плевать на цифры в паспорте, они гордятся самостоятельностью дочери. А Тохиным родителям… возможно, им плевать просто, но они хотя бы делают вид, что уважают решение сына. Димкина же мама вытянула из закромов железобетонное слово «несовершеннолетний», перевесившее все прочие аргументы. Пускай дело крылось не в цифрах, а в непростительном своеволии, с которым Димка прогулял уроки.
Совершеннолетие же Димка считает сплошным обманом. Как, скажем, лотерейные билетики и шоу, где герои находят свою истинную любовь. Очередной порог, за которым ничего нового, одна видимость выбора. Ты становишься ответственным за каждую выкуренную сигарету или выпитую бутылку. Но в остальном решаешь лишь, какая аббревиатура будет идти после слова «студент».
Поэтому, все-таки наконец поев, Димка обеими руками ловит сообщения от друзей, боится упустить даже одно. Мама, остервенело накалывая горошины на каждый зубец вилки, демонстрирует недовольство, но хотя бы телефон не вырывает.
Оказывается, мама тоже не знает про Аду ничего. И если раньше это не вызвало бы вопросов, то сейчас Димка недоуменно поглядывает на нее, королеву квартиры, сидящую во главе стола с путающимся в волосах закатным солнцем, и не может унять бешеный ход мыслей. Ее сын – не принц, но охотник на чудовищ, внезапно открывший, что каждое чудовище когда-то было человеком, – учится там, где пропадают люди. Но это, кажется, не имеет значения, пока правящая семья собирается вместе каждый вечер и терпит традиционный ужин, полный молчания.
– Ты боишься за рыбку? – спрашивает Таська, уплетая семгу и совершенно по-детски не замечая нелепую иронию.
Мама роняет в свою тарелку страдальческое «опять», но сохраняет лицо, выдерживая очередной «бессмысленный» вопрос. Для Таськи же мамино слово резвым воробушком выпархивает в окно – она даже провожает его взглядом, зачерпывая рис вилкой как ковшом и крепко удерживая ее в крохотном кулачке.
– Да, – отвечает ей Димка. Он уничтожил весь гарнир, но так и не притронулся к рыбе: память рисует события прошлой ночи, используя кислотные цвета и выкручивая яркость на максимум. Розоватое бескостное филе обращается сырым шматом человеческого мяса, распускающим кровавые лепестки.
– С ней все хорошо, – радостно пищит Таська, буквально вдыхая жизнь в оцепенелого Димку, застывшего на стуле.
– Но откуда ты… – Он не договаривает: мамин взгляд-гарпун в тот самый момент попадает прямиком в сердце, наполняя его чувством вины.
За общим столом и разговоры – только общие, время детских глупостей настанет потом. И неважно, что за ними кроется. Хочется крикнуть в телефон: «Ищите. Жива!» Два слова, за которыми – потоки бессмысленной надежды. Ведь все, что есть у Димки, – заверения Таськи, не подкрепленные ничем.
Димка верит. И улыбается Таське, которая хитро поглядывает на него, клюя, точно цыпленок, горошек на тарелке. Ей нравится его зеленая круглость, она в принципе считает милым все круглое и маленькое. «Я тебе потом все расскажу», – легко читается в ее глазах. Может, она не до конца понимает, за что мама сердится, но четкие правила – такие висят на всякий случай и на доске – усвоила давно. К тому же, выгулянная, Таська особенно любит маму, вот и теперь, соскочив со своего места, несется к ней. Нырнув под локоть, тычется лицом в ее колени и что-то мурлычет.
– Я не злюсь, не злюсь, – мама тут же смягчается оставленным на солнце маслом: лицо раскрашивает самая добрая из улыбок, а в уголках глаз появляются игривые лисьи хвостики.
– Дима просто очень переживает за рыбку, – объясняет Таська, забравшись маме на колени. – Но мы потом поговорим, потом, – тут же добавляет она, уклоняясь от нацеленных в нее маминых вопросов – а может, и напоминания, что единственная рыбка в этой квартире лежит у каждого на тарелке.
Мама гладит Таську и осторожно щиплет за кончики ушей, а ее нервозность сменяется поистине королевским спокойствием. Таська же бормочет заклинания: что еда очень вкусная, а мама – очень красивая, чем окончательно разрушает ледяную стену молчания. Внутри мамы по-прежнему сидит недовольство, точащее когти о любящее сердце, и оно еще выглянет, зашипит на Димку, выгнув спину, ведь он прогулял уроки, прогулял сразу после того, как испортил игрушки сестры. И сейчас маме кажется – это видно по жестам, по тому, как она, точно кран, переключается с тепла на холод, – будто Димка попросту воспользовался ее проступившей добротой, ее безграничным родительским пониманием. А значит, не заслуживает ни теплых объятий, ни шариков мороженого, сидящих друг на дружке.
Ему бы извиниться, извернуться ужом, выдумать слова, за которыми спрячется правда, а хочется только оскалиться, ударить кулаком по столу, чтобы в безумном танце запрыгали тарелки и кружки. Но Димка держит злость на цепи, а невысказанные вопросы – в клетке. Пропасть между ним и мамой огромна: даже если попытается докричаться до нее – не сможет. Один путь – пройти по хлипкому мостику из лжи, дощечка за дощечкой, начиная с обычного «Прости». Только бы не сорваться, ступив на шатающееся, трещащее «Я виноват». Иначе можно упасть, вмиг став от мамы еще дальше.
Отломив кусок рыбы и затолкав его в себя почти насильно, Димка пробует заговорить:
– Больше такого не повторится. – Это хотя бы полуправда. Времени придумывать реплику получше нет, нужно прервать эту пытку напускным безразличием.
– Надеюсь. – Мама пытается говорить жестче, но ее определенно отвлекает Таська, поющая песенки почти доеденной рыбе.
– Мне правда стало плохо. Когда я узнал про Машку, меня… вырвало, – стыдливо признается Димка, не уточняя, что «вырвало бы, если бы я ел хоть что-то». – И Розе с Тохой пришлось увести меня из класса.
Глаза мамы чуть расширяются, будто сердце в груди тяжело кувырнулось. Нижняя губа дрожит – и мама спешно кусает ее, спрятав взгляд. Димка нащупал нужную струну, исполнил пиццикато на чувстве родительского долга.
– Почему ты сразу не сказал? – глухо спрашивает мама, вновь для успокоения поглаживая Таську – как мягкую круглую кошку, помогающую справиться со стрессом.
– Мама, Машка пропала, – отвечает Димка, понимая, что у мамы совершенно другие приоритеты. Возможно, отчасти это даже правильно: как ты поможешь чужой семье, когда своя раскалывается? – И мне страшно. За нее страшно.
Жужжит телефон, оповещая об очередном входящем, и мама – уже доброжелательно – кивает. Но в сообщении – поиски, вновь обернувшиеся ничем. И пустота, заполняющая сердце Машкиной матери, которая все выспрашивает у Розы: «Разве я в чем-то виновата?» Хотя ответ очевиден. Счастливые дети не прячут дорогие сумки и не доводят себя почти до анорексии, стараясь угодить маме. Может, Машка и не сбежала, но ей совершенно точно было тесно в том месте, которое уютно зовется домом. Где приходится прятать любимые вещи, стирать ладонью любимую помаду. И снимать любимую корону.