Кормить себя приходится насильно, зажмурившись, но рыбный запах, как в гротескных мультфильмах, щекочет нос розоватой дымкой, вызывая дурноту, а ломтики, прямоугольники с белыми прожилками, издевательски отказываются скатываться сами собой в пустой желудок. Димка заливает рыбу чаем – пусть плавает в нем, лишаясь шлаков, или от чего еще избавляет Его Зеленая Светлость?

– О нет, не как Дима, – отвечает мама, потягивая мате сквозь железную дырчатую трубочку. – Она хотела сбежать насовсем.

– Но как же ее мама и папа? – грустит Таська, уж ей-то в голову никогда не закрадывались столь крамольные мысли. Ведь мама добрая, когда не злится, а папа то и дело придумывает смешные игры: ну зачем от таких убегать?

– Тась, у Машки нет папы. А мама… – начинает Димка, но тут же ловит копье под ребра. Маме достаточно взгляда, чтобы пригвоздить его к стулу чувством вины.

– Что мама? – Она медленно поднимает одну бровь.

Но, слишком уставший от молчания, Димка глубоко вздыхает: он больше не может прятаться в уютном неведении. И без того внезапное осознание чужой хрупкости разъедает внутренности – вместе с дрейфующей по ним на чайных волнах рыбой. Он же видел, как Машка ходила в женский туалет прощаться с обедом, – подмечал, но ему было плевать. А стоило бы спросить. Не раз, не два, а до тех пор, пока гордая Машка не прекратила бы указывать Димке на его место. И не поняла: школа – не саванна, где выживает сильнейший. Да, порой она – куда хуже, но и среди диких, хищных детей находятся те, кто не оглох. Кто умеет не только слушать, но и слышать.

– Не такая, как наша, – старательно парирует Димка и с хрустом впивается в тост с зеленой авокадовой пастой. – Она не поднимала руку, не подумай, но она говорила, какая Машка плохая, глупая и всячески ломала ее, чтобы наконец втиснуть в свои нормы. – Внутренняя Димкина конфорка перегревается, раскаляется до опасной красноты, и выключить ее самостоятельно уже не выйдет. Димка, впрочем, и не хочет. – Ты бы наверняка тоже захотела сбежать от такой мамы.

– У меня хорошая мама! – возмущается Таська, ударяя об стол вилкой.

Ведь вчера мама кормила мороженым, держала за руку и слушала бесконечный лепет – о буквах, больших собаках, странных машинах, иногда даже похожих на драконов, – обо всем. А значит, вчерашняя мама была той идеальной мамой, с которой Таська говорит без страха. Эдакой мамой с пуговичками вместо глаз, загадочной Бельдам[17], готовой выполнить любую прихоть дочери.

– Хорошая, хорошая, не спорю, – сдается Димка. – Но бывают и другие. Как злые мачехи из сказок. – Удивительно, но мама не перебивает. Ее, видимо, умаслило, точно горячий тост, заявление о собственной хорошести, от двух детей сразу. – Такие тоже встречаются. Не каждому так везет, как нам, – завершающим аккордом выдает Димка, на что слышит усталое, но явно довольное:

– Эх, подлиза. – И мама по-доброму толкает его под столом голой ногой. И он даже улыбается в ответ, впервые за утро не чувствуя от нее враждебности, лишь болезненную усталость человека, который не высыпается второй день подряд.

* * *

В школу Димка отправляется с неохотой. Несмотря на огромность города, слухи голодными мухами слетаются куда не надо. Уже и соседки в курсе Димкиного ночного побега. Они стоят у подъезда, спустившись неожиданно рано, и будто выключаются, когда он выходит из пасмурности коридора на режущий белыми лучами утренний свет. Димка прикрывает глаза козырьком ладони – ставит его поверх новых очков, делающих его издевательски похожим на мальчика-который-выжил, и капитански смотрит вперед. Сплетницы начинают тараторить, точно две печатные машинки, докладывая последние новости, едва он отходит на пару шагов. До Димки долетают лишь отголоски – его имя и номер школы, одноклассница – наркоманка и проститутка в одном лице. От такого хочется отмыться.

У школьной калитки ждут Тоха и Роза, все-таки отправившиеся за ним на поиски и не спросившие, какая же неведомая сила помогла ему найти Машку. Они хлопают Димку по спине, выбивая все пыльные сплетни, и он выдыхает, даже почти улыбается друзьям. Уж они точно не считают его героем, которого нужно восхвалять, и от этого, от отсутствия тянущей вниз медали за несуществующие заслуги, становится чуточку легче. Роза привычно протискивается между Димкой и Тохой, берет их под руки и тянет вперед, к недружелюбно приоткрытой двери. И дальше – в привычно гудящий класс, где недавно короновавшая Машку часть улья теперь с удовольствием отщипывает от нее куски. Пока кое-кто привычно жалуется на конец года, напоминающий скорее упавшую с высоты бетонную плиту.

– Ну что, Дим, скоро день рождения? – Роза наваливается на него всем телом, руками гладит руки и вырывает из пальцев чересчур острый, больше похожий на небольшое копье карандаш. – Чего тебе хочется?

Ей тоже не до дня рождения, не до долгой подготовки, обычно оборачивающейся приятным предвкушением подаркодарения. Но Роза напирает на привычность, напоминая: жизнь неумолимо движется вперед и нужно умело расходовать выделенное ею время.

К сожалению, его мечты несбыточны. Противореча гоголевскому Вию, Димка хочет, чтобы его веки снова опустили, а лучше стянули бы несколькими рядами петельных швов. Ему страшно гадать, чем еще мир вне Игры поделится с ним. Уже сейчас он демонстрирует будто вывернутую наизнанку правду. Даже за вольную трактовку чужих историй можно схлопотать не лучшую отметку в школе. Так почему, когда люди переиначивают чьи-то жизни в реальности, поливают кого-то грязью, им не стремятся поставить двойки, пусть даже карандашом?

Игра с ее отчасти людоедскими правилами кажется теперь Димке довольно справедливой. Умей слушать – и услышишь. Умей чувствовать – и почувствуешь. Соблюдай порядки – и тебя не накажут. Корми – и исполинский невидимый зверь будет доволен. А после восхода солнца всё, включая тебя самого, по законам жанра успешно превратится во что-то, вне Игры неспособное уничтожать монстров. Даже тех, которые уже обернулись людьми. Впрочем, Димка успевает краем ума – а у него совершенно точно есть край – подумать о полуножницах, не теряющих к утру способность калечить. Он закусывает щеку, чтобы не засмеяться горько, но все равно тихо фыркает, прижавшись щекой к теплому плечу Розы.

– В век цифровых носителей я бы хотел себе, наверное, обычный фотоальбом, – отвечает Димка, чувствуя от Розиной рубашки приятный запах ландышевого кондиционера. – Заполненный нашими фотографиями.

– Откуда столько сентиментальности, Димас? – смеется за партой позади Тоха.

– Не знаю, – врет Димка, сглатывая предательский ком в горле. Наверняка сегодняшняя рыба дурным розоватым комком хочет вырваться наружу – прямо на тетрадь – и забиться на ней, подскакивая и выгибаясь дугой.

Человеческая память хрупче крыла бабочки. Неосторожно сожмешь пальцы – и крепкое настоящее станет разрушенным прошлым. Димка уже задумывался о том, как просто может исчезнуть из Таськиной жизни, обратившись тусклым образом, который будет медленно гаснуть. Поэтому решил прицепить на пробковую доску самую банальную вещь из возможных – общую фотографию, где они неизменно счастливы. Как бы ни содрогался взявший их в кольцо хищный мир, Димка и Таська со снимка всегда будут смотреть только вперед. И улыбаться.

– Это же… совсем несложно, знаешь, сколько фоток у меня накопилось за все время. Я собираю моменты. И иногда, когда становится грустно, пересматриваю, – почти шепчет Роза. И на черный рукав его пиджака вдруг падает капля. Падает – и пропадает, оставляя после себя небольшую влажную кляксу. – Ты такой дурак, Дим. – Видимо, она понимает, в какую подворотню завернули его мысли. И крепко сжимает пальцы на его запястьях. – Думаешь, что мы от тебя куда-то денемся?

– После Ады… – Димка выталкивает из себя слова с огромным трудом. – После Машки… мне не по себе. То, что я нашел ее, просто случайность. Тупое совпадение. Я бы мог не найти никого. Или пойти не туда. И что тогда?

– Сдрисни, – рявкает Тоха – явно на Розу. И когда та делает шаг в сторону, в проход между партами, Димке прилетает затрещина – не со всей силой, но со всем дружеским теплом. – Димас, ты совсем придурок? Ты уже нашел Машку. Какие тут еще могут быть вопросы?

– Есть один, – подает голос Роза. И Димка догадывается, к чему она клонит. – А что теперь будет с Машкой?

Вопрос не медицинский, на такую глубину без должных знаний нырять попросту глупо, как ставить диагнозы, вбивая симптомы в поисковике: в большинстве случаев выпадет рак. Димку – и наверняка Розу – интересует другое: если Машка вернется в школу, как примут ее одноклассники? Шестнадцать лет – возраст на совесть заточенных внутренних топоров, когда одним неосторожным движением можно запросто отсечь чужую голову, которую потом не приладишь на место, даже с помощью синей изоленты[18]. Время, когда новые взрослые только начинают познавать свою взрослость, а вот бережности им еще не завезли.

– Иногда мне кажется, что мы живем в стране глухих. Пытаемся докричаться хоть до кого-то, не понимая: нас не слышат. И не всегда потому, что не хотят, – вздыхает Димка. И тут же чувствует две теплые ладони на своих плечах.

– Зато мы умеем читать по губам. Пусть и не всегда верно, – улыбается Роза.