Я прижимаю Эша к себе и глажу по головке. Младенческий пушок постепенно сменяется обычными волосами – темными, как и его глаза.

Папа возвращается с кружкой пива и стаканом газировки с лаймом.

– Спасибо! – говорю я.

Здесь и правда лучше. Приглушенный свет, пылающий в углу камин, семья с малышом на стульчике для кормления, кисловатый запах дрожжей от пролитого на барную стойку пива. Эш радостно гулит, и папа достает из-под стола пакет из супермаркета.

– Мама перебирала старые детские вещи незадолго до смерти, – поясняет он, вынимая две коробки. – Она думала, ты захочешь взять себе эти пазлы.

На крышке одной из коробок изображены три веселых пожарника.

– Я помню, как мы собирали эту картинку с пожарной машиной, – продолжает он. – Все вместе – ты, я и мама. На маминой кровати, высыпав детальки на поднос, – чтобы не потерялись. Они и сейчас здесь, все до единой!

– Правда?

Я открываю коробку и вытаскиваю пару ярких кусочков плотного картона: половинку желтой каски и улыбку пожарника.

– Честно говоря, нам с мамой пришлось попотеть. Представляю, как это выглядело со стороны: два пенсионера ломают головы над пазлом для трехлеток.

Мы оба смеемся до слез. Вытираем глаза. Отхлебнув пива, папа возвращает кружку на стол, где уже давно поблескивает мокрый след от запотевшего донышка, и откидывается на спинку стула.

– Что бы ты хотел съесть? Я угощаю.

Он тяжело вздыхает и выпрямляется.

– Ну, если ты настаиваешь…

Папа ненавидит, когда кто-то платит или делает что-либо за него – мама всегда говорила, что это отголоски первых, полных лишений лет на ферме, когда они едва сводили концы с концами и вздрагивали от каждого стука в дверь. Он ненавидит чувствовать себя обязанным.

– Говорят, здесь неплохой стейк, – продолжает папа. – Если это не слишком дорого.

– Я возьму то же самое. Ты не присмотришь за Эшем, пока я буду делать заказ?

– Хорошо.

Я кладу Эша обратно в коляску, и папа придвигает свой стул поближе, чтобы заглянуть внутрь.

– Привет, малец! – говорит он.