– Она умерла.
– Господи, Стиви, почему же ты мне не сказала? Такое горе! Даже не представляю, что ты пережила. Вы ведь были близки?
– И да и нет. Знаешь, иногда я почти забываю, что ее больше нет, а иногда могу просто… разрыдаться ни с того ни с сего. Так много вопросов, так много «почему»…
– И сейчас ты коришь себя, что не спросила ее, пока была возможность. Ох, Стиви…
– В общем, Дженна, мой тебе совет: позвони своей маме, поговори с ней начистоту. Прямо сейчас. Хотя звоню я не поэтому. Мне нужна твоя помощь как юриста. Я тут вышла на работу – думала, это меня как-то отвлечет, что ли. Но, похоже, все плохо.
– В смысле, «все плохо»? Что случилось? Это из-за Лекса?
– Помнишь, я говорила о парне, которого взяли на время моего декретного отпуска?
– Да, ты еще писала, что он недостаточно опытный и немного застенчивый, зато с огромным уважением относится к твоим заслугам, и ты думала, что он сможет отлично держать оборону несколько месяцев до твоего возвращения. Он что, облажался?
– Не совсем. Он все еще здесь, точнее, в Нью-Йорке. Лекс решил его оставить и, похоже, хочет, чтобы я теперь отчитывалась перед этим Майком.
– Подожди, ты уверена?
– Майк сейчас курирует несколько европейских проектов, и когда я отправила Лексу кое-какие идеи насчет нью-йоркского клуба, он предложил обсудить их с Майком.
– Офигеть! Тебя пытаются задвинуть! Где этот мерзкий тип остановился в Нью-Йорке? Хочешь, я пойду и задушу его?
– Значит, все действительно плохо?
– Я дам тебе телефон лучшего специалиста по трудовому праву из всех, кого я знаю. Она работает в Лондоне, погоди минутку…
– А по-другому нельзя? Я надеялась, ты скажешь, что у меня паранойя…
– Мне очень жаль, Стиви, но по-другому нельзя.
Я так и не успеваю поговорить с юристкой, которую посоветовала Дженна. Да и вряд ли она могла бы как-то повлиять на ситуацию. Все случается в пятницу после обеда, в мою первую пятницу после выхода на работу, в ту самую пятницу, когда я должна была вылетать в Нью-Йорк. Войдя в переговорную для очередной видеопланерки с Лексом (как ни странно, он принял приглашение), я с удивлением вижу Синди, начальницу отдела кадров, а также незнакомого мужчину. И они сообщают, что, к сожалению,
Надо мной будто подвесили гигантскую стирательную резинку, и когда я иду к своему столу, складываю в принесенную кем-то картонную коробку гиацинт в горшке, блокнот и пенал с карандашами, а потом Дин провожает меня к выходу – «Мне так жаль, Стиви, это просто ужасно», – резинка начинает меня стирать. Она стирает мои шесть с половиной лет работы в клубе, стирает мою жизнь в Нью-Йорке, удаляет меня из сообщества, которое я сама создала, превращает в посмешище чувства, которые я когда-то испытывала к Лексу. Пока не остается лишь чистый лист бумаги.