У меня в сумочке ключ от дома! – крикнула она нам вслед. Она снова встала на пороге, по-прежнему прижимая к груди будильник. Мы с Клаудио обернулись, кивнули с улыбкой и пошли дальше. К старушке подошла медсестра и сказала ей: Тише, Милли.
Она никогда не вернется домой, сказала я Клаудио.
Почему не вернется?
Потому что ее дом продали. Мне говорил ее племянник. Из больницы она переедет в дом престарелых.
Но она хранит ключ, сказал Клаудио.
Да, ключ и будильник. Она с ними не расстается. Даже когда ложится спать.
Йоли, сказал Клаудио. Мы найдем замену для этих последних концертов. Время еще есть. Пожалуйста, скажи Эльфриде еще раз, что ей не о чем волноваться. Клаудио остановился, положил руки мне на плечи и сказал, что ему очень жаль. Йоланди, сказал он, твоя сестра – уникальная личность. Других таких нет. Ты должна сделать все, чтобы она жила. Все что угодно.
Я постараюсь… да… мы все постараемся… Клаудио смахнул слезы рукой. Я похлопала его по плечу и сказала: Все хорошо… С ней все будет в порядке. Я правда так думаю. Я натянуто улыбнулась.
Клаудио обнял меня и сказал, что ему надо бежать. Его ждет машина. Но мы еще встретимся. У него зазвонил телефон.
Когда я вернулась в палату, Эльфи сказала: Я все понимаю. Не злись. И не впадай в проповедничество, хорошо? Бесценный дар жизни. Ты говорила, как тот старый меннонит. Не помню, как его звали.
Я ответила: Я не злюсь. Я и есть старый меннонит. То есть старая меннонитка. И ты, кстати, тоже. И к тому же обиженная на весь свет.
Это верно, сказала Эльфи. Очень верно.
И на что именно ты обижена?
Эльфи ничего не сказала.
Слушай, сказала я. Мне приснилось, что я уезжаю и прощаюсь со всеми, кого люблю. Они все собрались на лужайке солнечным днем, чтобы меня проводить. Мне не хотелось никуда ехать, когда я увидела их всех вместе, всех дорогих мне людей. Но мне надо было уехать.
Эльфи спросила: Я тоже была в этом сне? И я сказала: Конечно. Ты улыбалась и махала мне на прощание. Эльфи спросила, читала ли я «Любовника леди Чаттерлей». Я сказала, что нет. Вот первая строчка, сказала она. «Мы живем в трудные, трагические времена, однако не делаем из них трагедии».
Интересно. И что там дальше?
Прочти сама, сказала Эльфи. Мне даже не верится, что ты не читала «Любовника леди Чаттерлей». Может быть, вместо того чтобы читать новостную рассылку Музея хобо, тебе следовало бы обратиться к нестареющей классике?
Я сказала, что наш разговор напоминает беседу в той сцене из «Парня-каратиста». Ты пытаешься передать мне великую мудрость? Ты по-прежнему мне указываешь, что читать. Это хорошо. Эльфи сказала, что у нее болит горло и она больше не может со мной говорить. Да, конечно, ответила я.
Ты мне не веришь, прошептала она.
Конечно, я тебе верю.
Мы замолчали. Эльфи, кажется, задремала. Я сидела на стуле рядом с ее койкой. Я представляла, как мчусь со всех ног сквозь стеклянные стены, разбивая их вдребезги. За день до самоубийства папе приснилось, что он по-мальчишески перемахивал через бетонные стены. Преодолевал их одну за другой, пока не выбрался на простор.
У меня с собой рукопись. Я вынимаю ее из пакета и пишу на титульном листе: «Обида на всю жизнь». Зачеркиваю и пишу ниже: «Преданное служение печали» (что, согласно Шатобриану в его «Гении христианства», есть «благороднейшее достижение цивилизации»; тут стоит вспомнить назойливых, вечно лезущих в чужие дела меннонитов, которые сообщают тебе с постным лицом, вкрадчиво осуждающим тоном, что твой покончивший с собой отец поступил
Я наблюдала за Эльфи и за медсестрами на их посту за стеклянной стеной. Я точно знала, что им неприятно присутствие Эльфи, неудавшейся самоубийцы с проблемной психикой. Они с ней неприветливы, и никто из врачей не пришел с нами поговорить. Я подошла к сестринскому посту и спросила, можно ли мне поговорить с психиатром Эльфи. Мне сказали, что он на срочном вызове. Я спустилась на первый этаж, хотела найти маму и тетю Тину. В кафетерии их не было. Я написала сообщение Норе. Она не ответила. Я поднялась обратно в реанимационное отделение и сразу наткнулась на лечащего врача Эльфи. Он стоял у сестринского поста. На голове – козырек с лупой, как у ювелира. На ногах – коротенькие носки. Это был психиатр. Я подошла к нему, представилась и спросила, беседовал ли он с Эльфридой.
Я пытался, ответил он. Она не захотела со мной разговаривать.
Иногда с ней такое бывает. Она перестает говорить, но продолжает общаться. Пишет в блокноте.
Я здесь на работе, ответил врач. У меня нет времени на чтение. Он улыбнулся, и две медсестры захихикали, как восторженные девчонки на выступлении Элвиса Пресли.
Да, сказала я. Но я имела в виду…
Послушайте, перебил меня он. Мне совершенно неинтересно передавать туда-сюда блокнот и ждать, пока она что-то напишет. Это просто смешно.
Да, я понимаю. Это совсем неудобно, но я просто… я имею в виду, что вы как психиатр наверняка не раз сталкивались с чем-то подобным.
Да, я знаю, как это бывает. Но у меня просто нет времени ей потакать.
У вас нет времени?
Если ей хочется выздороветь, ей самой надо стремиться к тому, чтобы нормально общаться. Вот я о чем.
Ясно, сказала я. Ясно… Но она же психиатрическая пациентка, да? У таких пациентов бываю странности, разве нет? Разве это не вызов для вас? В смысле профессиональный… В области психотерапии. Разве вы не рады этой возможности применить свои знания для…
Прошу прощения, а вы ей кто? – спросил он.
Я вам говорила. Я ее сестра. Меня зовут Йоланди. И я искренне убеждена, что ее молчание – это способ справиться с неприспособленностью к реальному миру. Понимаете, что я имею в виду? Не принимайте ее молчание на свой счет. Это просто ее способ…
Я все понимаю, сказал он. Я не согласен с вашей трактовкой, но я вас понимаю. И я повторю еще раз, что у меня просто нет времени на эти глупые игры…
Глупые игры? Прошу прощения, я не ослышалась? Вы сказали, что это глупые игры?
Он уже отвернулся и пошел прочь. Подождите! – крикнула я ему вслед. Глупые игры? Он остановился и обернулся ко мне.
И тут меня понесло: После одного-единственного визита вы сразу отказываетесь ей помочь? Вы же вроде как уважаемый психиатр. И вы, блядь, отказываете ей в помощи, потому что для вас это глупые игры?! Моя сестра очень ранимая. Она страдает. Она ваша пациентка! Она умоляет о помощи, но ей хочется сохранить хоть какой-то остаток контроля над собственной жизнью. По-моему, даже студент первого курса на психиатрическом факультете сразу должен понять, что для нее это важно. Неужели у вас… неужели у вас нет ни капельки профессионального любопытства? Вы живой человек или просто какой-то чурбан?
Пожалуйста, говорите потише, сказала мне одна из медсестер из-за стеклянной перегородки. Она нацелила мне в голову воображаемый автомат. Психиатр стоял, скрестив руки на груди, и слушал, как я разглагольствую. Он улыбнулся медсестре и пожал плечами. Он казался расслабленным и довольным, словно я была гигантской волной, и он с нетерпением ждал, когда можно будет достать свою доску для серфинга, предварительно выпив парочку «маргарит» в теплой компании друзей.
Неужели вы такой нетерпеливый, самодовольный и недоброжелательный человек, что даже не позволяете людям общаться с вами в письменной форме? – спросила я. В конце концов, это ваша работа. Я не хочу спорить, но вы действительно только что заявили, что не станете ее слушать?
Послушайте, сказал врач. Вы не первая родственница пациента, которая вымещает на мне свою злость и отчаяние. У вас все? Тогда я пошел, у меня много дел. Он прошел дальше вглубь коридора и скрылся за какой-то дверью.
Потому что, крикнула я ему вслед, если ей не поможете вы, то кто еще ей поможет?
Я извинилась перед медсестрами за то, что устроила сцену. Просто я злая, сказала я. И в полном отчаянии. И мне очень страшно. И я жутко злая. Я не знаю, что делать. Я по сто раз повторила каждую из этих фраз. Медсестры сочувственно кивали, и одна из них сказала: Мы все понимаем. Ваша сестра не желает идти на контакт, и…
Я ее перебила: Не надо. Не надо винить во всем мою сестру. Я сейчас просто не выдержу это выслушивать. Моя сестра – не вселенское зло. Теперь я шептала. Старалась не повышать голос. Я сейчас просто не выдержу. Я не говорила, что она – вселенское зло, заметила медсестра. Я просто сказала, что… Я зажала руками уши, словно примеривала новую пару наушников. Кажется, я потеряла рассудок. Я поблагодарила медсестер – уже и не помню, за что, – и пошла к лестнице.
Пока я спускалась с шестого этажа, у меня зазвонил телефон. Я ответила на звонок. Привет, Йоланди, раздался голос в трубке. Это Джоанна. (Кто-то из оркестра.) Я просто хотела сказать, что мы все волнуемся за Эльфриду и все хотим ей помочь. Я хочу что-нибудь ей передать. Но не знаю, что именно. Может, цветы?
Лучше бы знающего психиатра, который сидит рядом со сломленным человеческим существом и говорит: Я здесь ради тебя, я о тебе позабочусь, я хочу, чтобы тебе стало лучше, хочу вернуть тебе радость, еще не знаю, как именно, но я обязательно выясню, а затем приложу сто процентов своих умений, своей подготовки, своего сострадания и профессионального любопытства к тому, чтобы тебе помочь – чтобы вернуть тебе радость и желание жить. Я здесь ради тебя, и я сделаю все, чтобы тебе стало лучше. Даю честное слово. Если у меня ничего не получится, это будет моя неудача, а не твоя. Я профессионал. Мастер своего дела. Сейчас тебе больно, и моя задача, моя работа, мое призвание – исцелить тебя от этой боли. Я посвящу этой задаче всего себя. (На этом месте Джоанна проговорила: Йоланди? Йоланди?) Я знаю, как тебе больно. Как тебе страшно. Я тебя люблю. Я хочу тебя вылечить. И я буду тебе помогать. Ты – моя пациентка. Я – твой врач. Ты – моя пациентка. Такой врач будет звонить тебе в любое время, даже совсем поздно ночью, чтобы справиться, как у тебя настроение, и сообщить, что он только что прочитал что-то новое о твоем случае и ему кажется, что этот новый подход должен тебе помочь. Такой врач будет звонить тебе в любое время и говорить: Извини, что я снова тебя беспокою, но я много думал о твоих проблемах и хочу попробовать кое-что новое. Нам надо встретиться прямо сейчас! Я не успокоюсь, пока не буду уверен, что лечение тебе помогает! Я всегда буду рядом, пока я нужен.