Теперь жена уговаривала всех зайти с послеполуденной жары на кухню и перекусить. Здесь все было гораздо проще, чем в палаццо Тремонти, но не менее вкусно: маленькие вазочки с оливками, ломтики помидоров и сыра с листьями базилика, тарелка жареных сосисок с виноградом и луком. За простым деревянным столом, обхватив голову руками, отец признался, что его служба в армии была вынужденной и он служил правительству Муссолини. До заключения перемирия между югом Италии и союзниками в сентябре 1943 года он был врагом этого человека – «печального мальчика», – который однажды спасет его ребенка.

Лучи заходящего солнца все глубже проникали в кухню, и Вивьен поняла, что скоро им придется отправляться в долгий обратный путь в Рим. Но прежде чем они уехали, отец попросил их сделать еще один крюк.

Три могилы были расположены в стороне от дома, под сенью деревьев. На каждом надгробии была выгравирована одна и та же дата смерти. Если бы в то время проводились похороны, на них не было бы других членов семьи, которые могли бы присутствовать и скорбеть. Точно так же, как лагеря и все люди, умирающие там вместе: родители, супруги, бабушки и дедушки, дети – все ушли, и не осталось ничего и никого, кто мог бы почтить их память. По крайней мере, у этой семьи были могилы, чтобы почтить память своих близких и должным образом попрощаться с ними, каким бы слабым утешением это ни было.

Когда Вивьен и Леви возвращались в Рим, вооружившись небольшой корзинкой свежих фруктов с фермы, эмоции от этого дня не торопились их оставить, как и медленно заходящее солнце.

– Этот маленький мальчик ничего не помнит, – наконец заговорил Леви. – Не то что Маргарита.

– Помнишь Табиту из магазина – ту, что только что появилась у Пегги? После войны ее с братом усыновила самая прекрасная пара в мире. Она никогда не говорит об этом. Считается, что она ничего не помнит о своих родителях.

– Виви, я у тебя в долгу теперь.

– Вовсе нет, – улыбнулась она.

– Должно быть, это было нелегко.

– Не так тяжело, как для тебя. Именно для этого и нужны друзья.

– Да, к счастью. – Леви помолчал. – Раз уж мы заговорили об этом… Знаешь, что Кертис сделал первым делом после войны? До того, как он основал свою компанию? Военные заставили его снимать солдат в госпитале для ветеранов в Нью-Йорке. Их выздоровление, разговоры с врачами. Видит бог, они нуждались в помощи. Кадры оказалось настолько тяжелыми, что правительство закрыло материалы. Никто никогда их не видел.

– Кого они пытаются защитить?

– Кертис говорит, что все дело в мужественности – в имидже, который нужно поддерживать. И в мобилизации. В конце концов, всегда будет новая война.

Пока они ехали, солнце садилось слева от них над морем и пляжами, где когда-то молодые люди высадились на берег, чтобы спасти страну от самой себя и мир от безумия. Союз Италии с Германией, как и многое в ходе войны, никогда не имел смысла для Вивьен. Она внутренне содрогнулась от мысли о могуществе горстки людей – подлых, аморальных, порочных людей – и их способности вызывать ложного врага и необоснованный страх у целых народов. Цинизм, проявившийся здесь, был, пожалуй, самой печальной и удручающей человеческой чертой из всех: вера в то, что только мы имеем значение, мы и те немногие люди, о которых мы, в свою очередь, могли бы заботиться, и что каждый, кто не смог заставить нас заботиться о себе, был каким-то образом слаб и неадекватен, а потому заслуживал нашего презрения.

«Ни один мир не выдержал бы такого отношения, – думала Вивьен, глядя на изумрудно-золотую сельскую местность, такую же прекрасную, какой она представляла себе рай. – Презрению всегда нужна цель, и, когда она исчезает, оно неизбежно подпитывается само собой. Ничто не может быть создано из пустоты презрения – чтобы творить, должна быть надежда. Надеюсь, что из пепла можно построить что-то долговечное. Надеюсь, что мы, люди, можем стать лучше – можем добиваться большего». И Вивьен поняла, что именно это она, Леви, Кертис, Нино, – все они, работающие над «лживыми и правдивыми историями», – на самом деле искали.

Глава 21

Глава 21

Лацио, Рим

Июль 1955 года

Ласситер вернулся из очередной длительной деловой поездки, на этот раз в Милан. Он сразу объяснил Вивьен, что его корпоративные активы распределены по всей Европе. Это стало одной из причин его переезда в Италию из Штатов, особенно из-за всей этой дополнительной бюрократии после войны. Теперь он планировал вновь зарегистрироваться в Швейцарии, где еще меньше бюрократических проволочек и появится возможность чаще видеться с Маргаритой.

Ласситер ждал у входа в павильон на своей Lancia Spider. Он собирался пригласить Вивьен на ланч в особое место на северной окраине Рима – уединенную тратторию с видом на Центральные Апеннины. Пока Ласситер ехал со своей обычной скоростью, Вивьен любовалась его поразительным профилем с линией подбородка кинозвезды и неизменными солнечными очками. Ей нравилось проводить пальцем по его гладкому теплому лбу и сильному, прямому носу. Когда ее палец касался его губ, он всегда ухмылялся и прикусывал его leggermente.

– Ты уверена насчет Венеции? – спросил он, имея в виду вечеринку Пегги Гуггенхайм, которая должна была состояться в эти выходные. Это должен был быть их первый совместный выход в свет, но она чувствовала, что он сомневается, стоит ли идти. – Пегги иногда перегибает.

– Очевидно, Таби не собирается уезжать. – Вивьен невольно улыбнулась упорству продавщицы. – Пегги требует подкрепления.

– Но мать уже в пути?

– Угу. Она должна приехать в первый день фестиваля. Фрэнсис никогда не покидала Англию, так что это потребовало от нее определенных усилий.

Ласситеру, похоже, уже наскучила история беглянки, и он принялся рыться на приборной панели в поисках сигарет. Писательница в Вивьен всегда любила развлекать, поэтому она дерзко завела новую тему, которая, как она знала, вызовет у него интерес.

– Нино Тремонти называет тебя incorporeo.

Ласситер рассмеялся.

– Нино. – Он искоса бросил на нее дразнящий взгляд, пока она рассказывала ему о недавнем визите в палаццо Тремонти с Леви. – Ты же не купилась на его аристократические штучки?

Эти двое мужчин явно не были поклонниками друг друга.

– Если это поможет, то ты ему тоже не нравишься.

Ласситер пренебрежительно хлопнул по рулю обеими руками.

– У Тремонти ко всем претензии…

– У него также есть сценарий для нас. – Она спохватилась. – Это конфиденциально, конечно.

– Конечно. О чем?

– Женщина-монтажер, которая застрелила фон Шульца возле «Флоры». Они с Нино работали вместе, и у них были романтические отношения. Кертис считает, что из этого получился бы отличный фильм.

– А ты думаешь иначе?

Вивьен пожала плечами.

– У нас есть эта молодая женщина, на самом деле еще совсем девочка, и она последний человек в мире, который стал бы убивать. Это не самооборона – в конечном счете, это может даже не иметь ни малейшего значения для войны. Но она не просто выходит на улицу и убивает, она делает это постоянно. Ее образ мыслей – как до этого дойти, как выжить, если ты это сделаешь? И куда ведет это мышление? Вот в чем история, а не в убийстве. Но именно за последним придут зрители.

– Лишь бы они пришли.

– А это то, что убило неореализм, – добавила она. – Никто больше не хочет видеть правду на экране.

– Правда, – усмехнулся он. – Мы создаем правду. Мы продаем мир, которого не существует.

– Это так цинично.

– А что ты тогда хочешь показать?

– Каким мог бы быть мир.

– О, Вивьен, милая, неудивительно, что критики с тебя шкуру содрали.

Вивьен уже собиралась возразить в свою защиту, когда заметила молодую монахиню, открывавшую величественные деревянные двери храма на противоположной стороне дороги. Сестра отступила в сторону и знакомо помахала рукой, пропуская небольшой двухместный автомобиль.

– Подожди, притормози. – Вивьен положила левую руку Ласситеру на грудь, и он убрал ногу с педали газа.

– Что? Монахиня? – Он кивнул в сторону входа в монастырь, над которым висела табличка «Каносские дочери милосердия».

– Нет, машина. – Вивьен не успела разглядеть ее номерной знак, так как у нее перехватило дыхание. – Не обращай внимания, – добавила она, когда двери за ярко-красным автомобилем закрылись. – Я полагаю, таких здесь много.

Ласситер снова нажал на газ, и они помчались в гору, оставляя позади панораму центра Рима с извивающейся по нему рекой Тибр. Вивьен оглянулась на монастырь, расположенный внизу на холме, на внушительные двери, снова закрытые для внешнего мира, и квадратные, ничем не примечательные здания, сгрудившиеся вместе. Для любой монахини, жившей в уединении внутри, вид из маленьких окон был бы впечатляющим: дикая холмистая местность на востоке и купол собора Святого Петра на юге.

Вивьен редко видела, чтобы монахини Рима слонялись по городу так, как это делали священники, окормляющие свою паству. Вместо этого монахини работали в тени, трудясь в унылых помещениях богаделен, больничных палат и школ, редко привлекая к себе внимание. В них было что-то гораздо менее пугающее, чем в Маркетти и его людях, – что-то по-настоящему incorporeo. Абсолютная незаинтересованность в себе, почти страстное желание сбежать из собственной шкуры. Идеальное бегство. Вивьен подумала о маленькой томатно-красной машине, которая красочно взбиралась на холм только для того, чтобы исчезнуть за воротами монастыря, и снова задумалась, может ли то, что она начала подозревать, оказаться правдой.