Все, что он знал о Табите Найт, – это то, что они с Вивьен вместе работали в Лондоне, и Гуггенхайм все-таки позволила ей провести лето в Венеции. Леви всегда был разговорчивым, и его сбивали с толку спокойные, надменные манеры Табиты, а также ее внешность. У нее была копна каштановых кудрей, которые могли бы затмить ее лицо, если бы не пара самых больших, широко расставленных янтарных глаз, которые Леви когда-либо видел. Было трудно точно определить ее рост из-за ее потрясающей шевелюры. У многих представительниц американского и европейского общества, которые гастролировали по Риму, была короткая волнистая «итальянская стрижка», которая была популярна в течение многих лет, но не всегда шла им, и которую быстро «похоронили» такие многообещающие актрисы с длинными волосами, как Брижит Бардо и Анита Экберг.

– Тебе нужна какая-нибудь помощь? – повторил он попытку.

Табита просто пожала плечами и вставила в проектор другую кассету.

– Говорят, Софи Лорен подростком снималась где-то здесь, на этих сотнях футов пленки. В титрах не указана и, что невероятно, не замечена.

Табита приподняла бровь, услышав его чрезмерную аллитерацию, в то время как Леви пришел в замешательство от собственной болтовни и ее суждений по этому поводу.

– Что ж, дай мне знать, если найдешь ее.

Табита резко взглянула на него так, словно была сбита с толку.

– Я имею в виду мисс Лорен, – добавил он, прежде чем поспешно ретироваться.

Вернувшись в комнату сценаристов, Леви налил себе свой обычный послеобеденный эспрессо и собрался с мыслями. Для новичка в «Чинечитта» Табита, похоже, уже успела неплохо освоиться в этом заведении. Она пользовалась большой свободой в общении со своими воспитательницами, Вивьен и Пегги, которые не отличались терпением. Воспитательницами, которых она явно давно переросла. В результате она была брошена на произвол судьбы и в Риме, и в «Чинечитта», и Леви мог только гадать, кто теперь сможет с ней справиться.

– Тысяча девятьсот сорок девятый? – спросила Вивьен, когда Леви рассказал ей о том, как обнаружил Табиту в подземельях.

Он кивнул.

– Кадры из «Камо грядеши?».

– Но разве этот фильм не был снят в начале 50-х?

– Очевидно, съемки шли много лет до этого. Огромные массовые сцены. Некоторые декорации все еще стоят.

Вивьен почувствовала острую боль при воспоминании о том, как она стучала по фальшивой колонне вместе с Маргаритой.

– Сколько пленки осталось в запасниках?

– Сотни тысяч футов. По большей части это фашистская пропаганда. – Леви сделал паузу. – Виви, с твоей подругой все в порядке?

Вивьен не знала, что на это ответить. Она не была до конца уверена.

– Ты знаешь, что у нее в альбоме для рисования? – настаивал он.

Вивьен не удержалась от смеха.

– Слишком напугана, чтобы спросить. Но именно в этом заключается ее истинный интерес – в искусстве. Я удивилась, когда ты сказал о хранилищах. – Она задумчиво постучала карандашом по сценарному столу. – Это снова похоже на книжный магазин – Таби никогда не проявляла ни малейшего интереса к кино.

– Что она может замышлять?

– Понятия не имею.

– Ты собираешься кому-нибудь сказать?

– Я надеюсь, что мне не придется этого делать.

Леви ухмыльнулся.

– Я никогда не видел, чтобы тебя кто-то пугал, даже bestiaccia.

– Таби – особый случай.

Вивьен наблюдала за Леви, который сидел там, стараясь изображать банальное любопытство. Она знала, что это не так. Мужчина был одновременно сражен и совершенно сбит с толку. Табита и сама не помогала делу – у нее был талант выводить людей из себя. Было бы легко свалить все на войну, но самым заметным качеством Табиты было то, что свойственно любой недовольной молодежи: создавалось впечатление, что у нее закончилось терпение по отношению к старшим и она хочет, чтобы ее оставили в покое. Было невозможно распутать причину и следствие, учитывая, как мало молодая женщина рассказывала о себе.

Однако Вивьен не поделилась ни одной из этих мыслей с Леви. Ей самой, как и Табите, было нелегко довериться другим. Со странным, замирающим чувством – настолько странным, что она даже не могла его определить, – Вивьен подумала о Клаудии и обо всем, в чем та ей призналась, и о том, как сильно она скучала по ней последние несколько недель, где бы та сейчас ни была.

Глава 25

Глава 25

«Чинечитта», Рим

10 августа 1955 года

Нино Тремонти вернулся на студию через неделю после приезда Табиты, едва ли усмиренный тремя месяцами домашнего ареста. Он вернулся, чтобы тайно помочь Кертису и его команде начать работу над фильмом про scolaretta. Любой новый сценарий под псевдонимом Нино подвергался самой тщательной проверке цензорами, и у него было мало оснований надеяться на успех. Как и большинство итальянских фильмов, постановки Нино приносили убытки – не помогало и то, что правительство не оказывало свою обычную финансовую поддержку отечественным кинопроизводителям. Будет лучше, если директор-ренегат на некоторое время затаится, скроется из виду и внесет свой вклад в чужую работу, не отдавая ей должного.

По иронии судьбы именно так занесенные в черный список американцы, такие как Кертис и Леви, оказались в Италии. С добавлением дискредитировавшего себя принца Тремонти к съемочной группе они стали группой из тринадцати неудачников. «Настоящая тайная вечеря», – назвал ее Кертис, беспокоясь о том, одобрит ли цензурный комитет проект scolaretta, который по предложению Вивьен получил название «Новое утро». Несмотря на попытки Кертиса смягчить ситуацию, сценарий Нино по-прежнему вызывал много вопросов о позиции Ватикана во время оккупации. После нескольких часов безуспешных попыток обсудить это в комнате сценаристов, Кертис встал.

– У меня назначена встреча на два часа с Лоллобриджидой и ее мужем, чтобы обсудить роль сестры Агнес. – Он повернулся к Вивьен. – Тебе понравится их история, женщины всегда в восторге. После войны он был врачом-беженцем в здешних лагерях. Вот так они и познакомились.

– Ты шутишь, – ответила Вивьен. Романтика Италии никогда не переставала удивлять ее.

– Сейчас он стал ее агентом, но никто не указывает Ла Лолло, что ей делать, – вздохнул Кертис, в то время как остальные мужчины вокруг него рассмеялись. В конце концов все они потянулись к выходу, американцы искали радио, чтобы послушать дневной домашний матч между «Доджерс» и «Янкиз». Нино и Вивьен остались сидеть друг напротив друга через стол.

– Вы случайно не болеете за этих «Доджерсов»? – неожиданно спросил Нино.

Она покачала головой.

– Кто бы это ни был. Кроме того, у меня тут скоро встреча.

– Ласситер, – с ухмылкой заявил Нино. Что-то в том, как он сидел, с нелепо роскошной шевелюрой и враждебными манерами, разозлило Вивьен. Она наблюдала, как он одной рукой теребит манжеты рубашки, а в другой держит сигарету. В нем была ловкая, как у пантеры, энергия, делавшая его таким непохожим на американских и британских мужчин, к которым она привыкла. – Incorporeo, – добавил он даже не шепотом.

Снова прозвучало это слово. Словно в подтверждение, Нино глубоко затянулся сигаретой, затем пренебрежительно махнул рукой на дым, который теперь висел в воздухе между ними.

– Его фотографий нет. Никакой истории. Что он делал, per esempio[60], на войне?

Все, что было связано с Нино, восходит к войне. В мире, которому грозит забвение, Нино не только помнил – он постоянно обвинял. Немногие избежали его презрения – он приберегал все свои похвалы для таких людей, как Кертис и Леви, которые добровольно записались в армию и рисковали своими жизнями, чтобы помочь разгромить державы «Оси». К тем, у кого не было военного опыта, он относился особенно язвительно.

– Ласситер намного старше, чем выглядит. Я уверена, он внес свой вклад.

Нино усмехнулся. Вивьен никогда не встречала такого грубияна. Это было просто потрясающе.

– Если нет шрамов, то нет и … – При этих словах он повернул обе руки ладонями наружу в еще одном пренебрежительном жесте.

Вивьен была знакома с циничным отношением Нино по его новому сценарию. В его творческом сознании война изменила всех и каждого, а если нет – значит, они что-то скрывают. Он с такой же легкостью приписывал лживость и слабость характера священнику, как и мелкому воришке. В его мире никто не был безупречен.

Вивьен уже собиралась возразить в защиту своего возлюбленного, когда увидела, как на лице Нино появилась непринужденная, очаровательная улыбка. Проследив за его взглядом, она обернулась и увидела Табиту, стоящую в дверях кабинета с последней версией сценария «Нового утра» в руках.

– Prego entra[61]. – Нино жестом пригласил ее войти. Перемена в его настроении была настолько резкой, что это разозлило Вивьен. На самом деле, чем дольше она думала об этом, тем больше понимала, что Нино приберегал для нее часть своего наиболее ощутимого раздражения. Она понятия не имела почему. Насколько ей было известно, Нино был связан с Ласситером только через студию, а с Анитой Пачелли – вообще никак. Даже многочисленные разногласия Вивьен и Нино по сценарию можно было бы объяснить типичными дрязгами на съемочной площадке. (Лондонские критики, возможно, и обвинили последнюю пьесу Вивьен в том, что в ней слишком много ярости, но в чем она была уверена, так это в тонкости своего сценария. Нино был каким угодно, но только не утонченным.)