Вивьен в ошеломленном молчании наблюдала, как Клаудия приближается к северному концу нефа. В отличие от других послушниц она не оглянулась на небольшую группу людей при входе. Она не увидела ни Ады Смит, ни Вивьен, прислонившейся к решетке и протиснувшейся вперед, когда пришла ее очередь прощаться. Вместо этого бывшая актриса смотрела прямо перед собой и высоко держала голову – безупречная, без макияжа, она стоила каждого пенни, потраченного на нее многими людьми, которые всегда старались заработать больше. Больше никто и никогда не заработает на ней денег, и Вивьен поневоле задумалась о том, какую клятву она вот-вот даст, одновременно корыстную и бескорыстную.

Когда церемония закончилась, молодые женщины, выстроившись в два ряда, удалились по длинному коридору, который вел обратно в главное здание монастыря. Некоторые родители выглядели взволнованными, другие – умиротворенными. Возможно, они были более набожными и гордились тем, что в каком-то смысле причастны к происходящему. Их дочери были на пути к тому, чтобы стать орудиями Божьими – духовными доверенными лицами или даже просительницами от имени семьи, если относиться к этому так же хладнокровно, как Вивьен.

Ада не отнеслась к этому спокойно. Она вытирала полные слез глаза платочком с кружевной каймой, вышитым монограммой того же ярко-зеленого цвета, что и ее шляпка, – единственным очевидным украшением ее наряда на сегодня.

– Вы знали. – Вивьен стояла там, возвышаясь над знаменитой владелицей клуба, и чувствовала себя странно уязвленной ее присутствием. Вопрос был не в том, кому из подруг больше доверяет Клаудия, хотя ее харизма всегда вызывала скрытое соперничество среди ее друзей. Вивьен была больше всего обеспокоена тем, что Ада «Бриктоп» Смит поддержала это решение. Вивьен вспомнила, что в то время это была безобидная, смешная история: Клаудия и Бриктоп прогуливались на рассвете по Виа Венето с кошельком, полным чаевых от «застольных танцев» Авы Гарднер, направляясь в сиротский приют, где несколько каноссианок уже стояли одетые и готовые встретить их.

Две женщины отошли в сторону, когда остальная толпа зевак медленно покинула часовню, а затем последовала через внутренний двор.

– Как давно вы узнали? – спросила Вивьен все тем же подозрительным тоном.

– Достаточно давно.

– Достаточно давно для чего?

– Чтобы ничего не говорить.

– Я, конечно, виню во всем Рим. – Вивьен огляделась по сторонам, сначала посмотрела на юг, на купол собора Святого Петра, затем на север, на грунтовую дорогу, которая, как и все дороги на вершинах холмов в Италии, казалось, вела только вверх. – Она влюбилась в это место и в его историю – вы бы слышали, как она говорила, как много она знала. Вся эта помпезность.

– Тише, – сказала Ада. – Эта идея пришла ей в голову задолго до того, как мы приехали сюда. Каноссианки устраивают ретриты в Нью-Мексико. Я сама там побывала.

Вивьен была застигнута врасплох этой новостью. И снова ее понимание окружающих – то, что продавщицы книжного магазина называли ее печально известной интуицией, – показалось ей очень ограниченным. Однажды за столом писателей Нино заметил ей, что никто из тех, кто выживает, не остается прежним. Но возможно ли было измениться и даже не подозревать об этом? Неужели именно это с ней и произошло?

На студии снимали фильмы, и, возможно, они создали правду – или, по крайней мере, ее версию – из всего мусора, бессмыслицы и глубины жизни. Она вспомнила знаменитое изречение Вико: «Правда – это то, что создано». Но правда все равно должна была прийти откуда-то из реальности, из каких-то обрывков или осколков прошлого. По какой-то причине Вивьен вдруг подумала о Ласситере, Маркетти и даже Пачелли. Они были такой странной, замкнутой троицей выживших. Их характеры были такими сильными, такими неколебимыми – казалось, ничто не могло повлиять на них. Как бы Вивьен ни относилась к Аните как к матери, ее любовь к дочери проистекала из той же неистовой энергии, которая привела ее к славе. В ней не было ни капли терпения или самоотверженности, которые, как всегда казалось Вивьен, требовались в материнстве. Оказалось, что Вивьен и в этом ошибалась, потому что она никогда не видела, чтобы мать так любила своего ребенка или чтобы актриса так быстро добивалась успеха.

Для некоторых людей прошлое не существует, потому что оно их не изменило. Вы можете вернуть их к любому предыдущему опыту, и они снова будут реагировать точно так же. А если прошлого не существовало, то не существовало и правды, потому что не из чего было ее создать. Клаудия, однако, собирала остатки своего собственного прошлого и соединяла их в нечто, что было правдой. Вивьен не могла согласиться с таким выбором, но это был решающий поступок, который продвинул Клаудию вперед во времени. И однажды, в том будущем, она оглянется на прошлое и поймет, что по-своему сделала из него что-то правдивое.

– Значит, вы одобряете? – спросила Вивьен у Ады.

– Кому нужно одобрение? Вы приехали сюда, чтобы стать свободной, как и Клаудия.

– У нее забавный способ добиваться своего.

– Как и у вас.

Вивьен подумала, не намекает ли Ада на ее возлюбленного, и чуть было не попросила ее не беспокоиться. Вчера в кабинете Маркетти она приняла решение – решение, которым ей нужно будет поделиться с самим Ласситером, когда он вернется из Швейцарии позже в тот же день.

– Никому больше не нужно то, что есть у Клаудии, – добавила Ада. – Кто может быть свободнее?

Она направилась к деревянным воротам, которые теперь были открыты. Через эти ворота можно было увидеть, как другие участники садились в машины или спускались с холма пешком. Было странно, что Вивьен почувствовала печаль, когда все остальные ушли. Это не было обычной печалью жизни. С одной стороны, потеря была относительно небольшой: отсутствие Клаудии в рабочей среде Вивьен, конец недолгой близости, интуитивное осознание того, что они с Бриктоп никогда не заменят друг другу Клаудию. Почему же тогда ей было так больно?

В конце концов, друзья – это не семья. Друзья плывут по течению твоей жизни, всегда готовы помочь подняться, но редко сами бросаются в воду, чтобы спасти тебя. И когда они прощаются, это часто бывает навсегда, их жизненный выбор заставляет их держаться на расстоянии. Никогда еще это не было так важно, как с Клаудией, которая старалась максимально дистанцироваться от своей прежней жизни и от всех, кто в ней был, чтобы ощутить что-то внешне такое незначительное. Вивьен тоже хотела от жизни большего. Она могла только позавидовать Клаудии в том, что та осознала свои ограничения и научилась преодолевать их, по крайней мере, когда дело касалось ее самой.

Глава 30

Глава 30

Чайный салон «Бабингтон»

Рим, Италия

22 августа 1955 года

В Риме единственным, что безошибочно напоминает об Англии, был роскошный салон «Бабингтон» у подножия Испанской лестницы. Именно сюда Вивьен пришла после церемонии пострига, не в настроении ни с кем разговаривать. Она часто искала в чайном салоне убежища от летних туристов и удушающей жары. «Бабингтон» был особенно популярен среди любителей «Чинечитта». Феллини был первым, кто рассказал ей о нем, расхваливая маленькие сэндвичи с огурцом. Конечно, Феллини восхищался многими вещами, как и любой хороший итальянский режиссер.

Словно по сигналу, внезапно появился Нино Тремонти, сопровождая потрясающую молодую женщину, которая прошла мимо столика Вивьен, направляясь к выходу. Вивьен с трудом удержалась, чтобы не взглянуть на Нино и особенно на его спутницу. Вместо этого она оглядела зал, сначала посмотрела на длинный стеклянный шкаф с выпечкой и булочками, приготовленными на этот день, затем на окружающий декор. Стены и гобелены представляли собой интересную смесь британского стиля и барокко: глубокие, теплые тона и текстиль, которые можно встретить в лондонском отеле или охотничьем домике, так непохожие на пастельные тона современного Рима.

Когда Нино заметил Вивьен, он что-то прошептал на ухо своей спутнице, и женщина провела правой рукой по щеке Нино, как бы намекая на то, что ей все понятно. Он посмотрел, как она выходит из салона, прежде чем снова повернуться к Вивьен.

– Не прерывайте свидание из-за меня, – поприветствовала его Вивьен, и он понимающе улыбнулся в ответ. У нее возникло ощущение, что в отличие от большинства итальянцев, с которыми она работала, английский у Нино был даже лучше, чем он показывал. Ассистентки любили вспоминать о его студенческих годах в университете, когда он был отличником по всем предметам и публиковал ставшие знаменитыми стихи в литературных журналах. Как итальянцы любили своих поэтов, возвышая их в обществе, так и американцы боготворили кинозвезд. Вивьен не могла не задаться циничным вопросом: намеренно ли Нино решил писать verso libero?[66]

– Вы одна? – По ее кивку он отодвинул стул, стоящий напротив углового столика, где она сидела, небрежно скрестив голые ноги. На ней было платье бежевого цвета с глубоким вырезом и римские сандалии, которые подчеркивали ее щиколотки. Нино с восхищением посмотрел вниз, садясь на свое место, закурил сигарету и помахал ею вокруг себя.