Он продолжал наблюдать за ней, и Вивьен с неохотой заметила огонек признательности – и предвкушения – в его взгляде. Ей стало интересно, не надеялся ли он, что она станет использовать более традиционные женские уловки, отстаивая свою правоту.

– Неужели мы не можем прийти к accordo? – в конце концов спросил он, столкнувшись с тупиковой ситуацией. Она поняла, что он все это время готовился к этому моменту. На самом деле, хотя Маркетти предпочел бы более красивый сценарий, он не выглядел слишком обеспокоенным. Он просто терпеливо сидел, потягивая свой бренди в обычной чувственной, неторопливой манере.

– Соглашение или неудачный компромисс? – парировала она.

– Что это за неудачный компромисс? – Он пожал плечами, затем заговорил снова, не дожидаясь ее ответа. – Мы согласуем сценарий заранее при определенных условиях.

Вивьен снова заметила блеск в его глазах, намекающий на какую-то сделку.

– Вы встречаетесь с Ласситером, sì? – он продолжил.

– Да.

– И он хочет развестись с синьорой Ласситер, sì?

Вивьен еще больше смутилась от того, какое направление принял разговор.

– Да, но какое это имеет отношение к accordo по поводу сценария?

Маркетти снова улыбнулся, и Вивьен наконец поняла, что он на несколько ходов опередил ее в самой странной словесной шахматной партии, в которую она когда-либо играла.

– Расторжение брака, которого все хотят, – это вопрос, вызывающий определенную озабоченность церкви. Мы не можем сделать это так просто, как бы нам ни хотелось показать синьоре compassione[63].

Он сделал последний глоток бренди и поставил пустой бокал итальянского хрусталя с золотой каемкой на столик рядом с собой.

– Вы хотите, чтобы я внесла изменения в сценарий в обмен на расторжение брака с Анитой Пачелли? – удивленно спросила она.

Маркетти приветливо улыбнулся.

– Вы действительно такая проницательная, какой кажетесь.

– Я думаю, вы переоцениваете мою привязанность к мистеру Ласситеру. – Не успели слова слететь с ее губ, как она поняла, что это правда.

С Джоном Ласситером было легко, но этим все и ограничивалось. Его хладнокровие в жизни сдерживало ожидания Вивьен. Любовь Дэвида казалась безграничной, как и горе от его потери. Ее сердце сжалось от осознания, что она, возможно, никогда больше не обретет этого, и уж точно не с таким человеком, как Джон. Она уже давно оставила всякую надежду на это, и внутренний голос – голос, до жути похожий на голос Клаудии, – предупреждал, что теперь она пожнет то, что посеяла.

Маркетти рассмеялся, не подозревая, что он сильно переигрывает.

– Возможно, а возможно, и нет. В конце концов, он очень привлекательный мужчина. Есть еще вопрос о ребенке, с которым, как я понимаю, у него очень тесные отношения. Узы, конечно, не кровные.

– Кардинал Маркетти, я бы никогда не пошла на компромисс со своей работой ради личной выгоды, как и Дуглас Кертис. Он самый порядочный человек на свете.

Ее сердце бешено заколотилось от собственных слов, подразумевающих, что кардинал Маркетти не был таким. Она сидела в шоке, гадая, откуда взялась его просьба. Была ли Пачелли участницей какой-то странной серии переговоров в этих священных залах – был ли это сам Ласситер? Он утверждал, что никогда не обсуждал с Анитой ничего, кроме их дочери. Правда, в настоящее время он проводил летние каникулы в убежище Аниты в Швейцарии, но все это было ради Маргариты. Вивьен никогда не понимала, какое место Анита занимала в жизни Ласситера.

– Моя дорогая, давайте не будем спорить. – И снова Маркетти был достаточно проницателен, чтобы понять, когда не стоит настаивать на своем. – Вы в высшей степени pragmatico. Вы можете найти удачный компромисс, но Церковь восторжествует.

Он встал, его фигура производила впечатление благодаря длинному черному силуэту повседневной сутаны и идеально начищенным ботинкам.

– Вы скучаете по своей подруге-актрисе со студии? – неожиданно спросил он.

– Клаудии? Очень.

– Ее сестра-наставница Юстина говорит, что она studiosa perfetta[64]. Это, несомненно, потеря для кинематографа. – Он указал на дверь в свои покои. – Каноссианки делают так много хорошего. Они приветствуют новых послушниц завтра в своем монастыре на холме…

Вивьен вспомнила поездку с Ласситером несколько недель назад. Маленькую красную машину. Внушительные ворота, которые могли отгородить от измученного, заигравшегося мира.

Маркетти насмешливо уставился на нее. «Церковь восторжествует», – только что предупредил он ее.

«Он хитрец», – однажды сказала Клаудия.

Вивьен ахнула – как он и предполагал.

Глава 28

Глава 28

Монастырь каноссианок

Виа делла Стацьоне ди Оттавия, Рим

13 ноября 1943 года

SCOLARETTA

Под монастырем есть туннель, о котором знают только сестры. Они не знают, когда он был прорыт и зачем. Когда у ворот начали появляться евреи, они перестали удивляться.

Туннель проходит под внешней стеной монастыря и ведет в темный сосновый лес. Эти деревья обозначают внешнюю границу города и намекают на Апеннины, расположенные сразу за ним. В условиях немецкой оккупации гражданам практически невозможно покинуть Рим, не подвергаясь задержаниям и допросам. Итальянский народ – узник в своем собственном доме, наказанный за то, что когда-то позволил фашистам взять власть в свои руки и буквально заключить договор с дьяволом.

Scolaretta знает, что сестра Юстина тоже так считает, – именно поэтому они выбрали ее. Сестра мыслит категорично, но совсем не так, как Нино, который думает, что для него нет ничего недосягаемого. Для сестры Юстины все в жизни – это торг, потому что абсолютно ничего не дается бесплатно. Нино разговорчив и увлечен своим делом, но сестра отличается спокойной целеустремленностью, проявляющейся во всем, что она говорит и делает. Таков путь монахинь. Их жизнь – это торг, цена, которую нужно заплатить.

Они оба неправы, считает scolaretta. Война научила ее обратному – что чей-то взгляд на вещи никогда не бывает непоколебимым. Отчаяние может заставить вас делать то, на что вы никогда бы не отважились. Оно может заставить вас поступиться своими самыми глубокими убеждениями о себе и других. Как еще объяснить ее стремление избавить Италию от немцев любым доступным способом? Или тот риск, на который постоянно идет сестра Юстина, чтобы спасти ее, убийцу?

Добравшись в темноте до задней двери, scolaretta дважды стучит, ждет, затем еще четыре раза. Дверь приоткрывается. Сестры разрешают ей приютиться здесь по дороге в Монтеротондо и затем на обратном пути. Поддельные документы, медикаменты, одежда, – все это прячется в больницах, церквях и монастырях по всему городу. Однако сегодня вечером на лице сестры Юстины, стоящей в дверях со свечой в руке, появилось новое, непроницаемое выражение. Полный блэкаут.

Scolaretta приглашают войти, и сестра Юстина запирает за ней дверь. Следуя за крошечной монахиней в подвал, она слышит необычный мужской голос, приглушенный помехами и шумом транзисторного радиоприемника. В коридоре больше не слышно ни звука – в монастыре сегодня жутко тихо.

Спустившись в подвал, scolaretta достает из потайного отделения на дне своей сумки маленький сверток из оберточной бумаги и передает его сестре Юстине. Она быстро читает зашифрованное послание для падре Бенедетто, прежде чем поджечь его своей свечой. Присев на старый ящик из-под овощей, она дает бумаге сгореть дотла между двумя пальцами, не торопясь заговорить.

– Там была стрельба. – Сестра Юстина внимательно наблюдает за ней, стряхивая пепел в грязь ботинком.

Scolaretta ничего не говорит в ответ. Из всех людей она не станет лгать именно ей.

– Командир фон Шульц. По радио передали, что это произошло, когда он выходил из своего отеля. Они думают, что убийца стрелял из Боргезе, что напротив. Немцы повсюду.

Scolaretta пересаживается на другой ящик в углу. Здесь нет мебели на случай обнаружения, только груды ящиков, собранных за многие годы, когда фруктов и овощей было в избытке.

– Это были вы? – спрашивает сестра Юстина, всегда прямо, всегда каким-то образом заранее зная ответ.

Scolaretta знала, что последует этот вопрос. Такой проницательный человек, как сестра Юстина, безошибочно определил бы характер ее приходов и уходов. Она кивает, с болью осознавая, в какую сложную ситуацию она всех поставила.

Сестра Юстина опускает глаза, поправляя на себе длинную черную рясу.

– Так это не месть?

– Это то, что я могу сделать.

– Вы staffetta – это хорошо. Сегодня вечером, – она поднимает обе руки в жесте отчаяния, – это не так.

Она понимает, почему сестра Юстина так думает. В глазах церкви убийство никогда не может быть оправдано, если только оно не направлено на защиту себя или других от непосредственной угрозы или не санкционировано приказами во время войны. Что же происходит с итальянками, которые не голосовали за правительство «Оси», к которому они в итоге пришли, и не могут присоединиться к тем немногочисленным вооруженным силам, которые еще остались в оппозиции?

– Прости меня, сестра, но, сохраняя нейтралитет, Ватикан наносит определенный вред. – У них и раньше бывали подобные моменты, когда в разговоре они пытались примирить религиозные убеждения с жестокой реальностью войны и геноцида.