– Церковь делает все, что в ее силах. Отдельные люди тоже.

– Я знаю.

– Мы изо всех сил пытаемся раздобыть документы для всех. И все же есть два мнения.

– Только два?

Сестра одаривает ее редкой улыбкой.

– Некоторые считают, что своими действиями мы можем подвергнуть опасности других. – Она смиренно вздыхает. – Есть предостережение – мы можем принести больше вреда, чем пользы.

– А какова альтернатива?

– Стремись творить добро и надейся, что этого будет достаточно.

– До сих пор было недостаточно.

– Я знаю.

Это самое большее, в чем сестра Юстина когда-либо признается. Продолжая укрывать scolaretta, она молчаливо соглашается с остальным: время надеяться прошло. У них нет иного выбора, кроме как сопротивляться немецкой оккупации любыми возможными способами, – сопротивление, которое, в свою очередь, будет встречено самыми решительными мерами. Плакаты по всему Риму предупреждают, что за каждого убитого немца будут казнены десять невинных граждан. За то, что она сделала сегодня вечером, на совести scolaretta может быть кровь многих соотечественников, в том числе и помогающих ей монахинь. Как она будет жить с этим?

Сестра Юстина достает из-за пазухи сверток со свежеиспеченным хлебом и банку козьего молока для долгой прогулки в Монтеротондо. Чтобы избежать контрольно-пропускных пунктов к северу от города, ей придется идти всю ночь. Ей потребуется много часов, чтобы добраться до безопасного места, и она должна любой ценой избежать встречи с немцами. Слишком много вопросов, и спрятанное в ее сумке оружие может быть обнаружено.

Другие сестры знают, что она в монастыре, но не появляются. Хотя сестра Юстина является их самозваным представителем, все они согласились скрывать от руководства своей епархии существование туннеля. Несколько священников, в том числе отцы Бенедетто и Флаэрти, поддерживают связь с Ватиканом и пытаются мобилизовать ресурсы. Однако ходят слухи, что один из кардиналов, вынужденный находиться в изоляции в Санта-Мария-дель-Анима, может быть информатором немецкой разведки. В результате ничего нельзя зафиксировать письменно и немногим можно доверять – все делается, как сегодня вечером, в тени, в укромных местах. Не может быть записей, чтобы не было возмездия.

Сверху, из помещения над подвалом, доносится громкий, яростный стук, за которым следуют шаги по древней каменной брусчатке в направлении задней двери. Сестра Юстина подносит палец к губам, и две женщины, прислушиваясь, смотрят друг на друга. Раздается громкий хлопок, за которым следуют еще шаги, на этот раз более тяжелые. Они с сестрой Юстиной одновременно встают и, не говоря ни слова, начинают отодвигать в сторону множество ящиков, загораживающих вход в туннель.

Scolaretta точно знает, что делать. Она не останавливается даже для того, чтобы попрощаться с сестрой Юстиной. Она может только надеяться, что однажды они снова увидятся, на другой стороне.

Она пролезает через небольшое отверстие на четвереньках, ее сумка привязана к поясу. Она слышит, как ящики за ее спиной задвигаются на место, и начинает ползти как можно быстрее. Еще сто футов, и она достигнет начала склона, ведущего к лесу.

Глава 29

Глава 29

Монастырь каноссианок

Виа делла Стацьоне ди Оттавия, Рим

Праздник Непорочного Сердца Марии

22 августа 1955 года

Звук захлопнувшейся дверцы такси громко разнесся по запруженной машинами дороге, ведущей на вершину холма. Вивьен подошла к деревянным воротам и дернула за шнурок звонка. Минуту или две спустя обе двери распахнулись, и пожилая сестра жестом пригласила ее пройти во внутренний дворик с высокими каменными стенами, вымощенной брусчаткой дорожкой, без какой-либо зелени или скульптур. В отличие от величественных внутренних дворов и площадей, разбросанных по всему Риму, здесь нельзя было задерживаться надолго. Это был скорее переход – переход к чему-то другому.

Здание впереди было квадратным и строгим, его многочисленные окна были слишком малы, чтобы обеспечить хороший обзор для обитателей. На одном из углов плоской крыши Вивьен заметила деревянный шпиль, отмечающий наименее богатые места отправления культа в Италии, и последовала за монахиней в том направлении. Войдя в часовню в деревенском стиле, они присоединились к дюжине других людей, стоявших в притворе, тесно прижавшись друг к другу, со шляпами в руках. Вивьен услышала хлюпанье носом, исходившее от нескольких женщин, чьи печальные профили свидетельствовали о том, что они были всего на несколько лет старше нее.

Однако это была не та атмосфера грусти, которая царит на похоронах. Эти зрители готовились попрощаться совсем по-другому. Они искренне верили, что однажды воссоединятся со своим любимым человеком, даже если на это уйдет целая жизнь. До тех пор они могли писать и время от времени навещать друг друга, как делали это сейчас, прижавшись лицами к железным прутьям. Однако за этими прутьями молодые женщины, которых они вырастили и любили, переходили в священное и защищенное место. Все, что могли сделать их семьи, – это наблюдать.

Таковы были ритуалы римско-католической церкви: четкие границы в жизни человека, таинства, которые отмечали течение времени и предупреждали о его угасании. В такие моменты Вивьен всегда ощущала силу своей религии: ее зримое, внушительное, конкретное требование присутствия Бога и необходимость постоянной и обновленной приверженности Ему.

Оглядев других посетителей, Вивьен была потрясена, узнав среди них женщину в ярко-зеленой шляпке с широкими полями. Ада Смит, владелица «Бриктоп», молча стояла там, держа в руках небольшой молитвенник в кожаном переплете. Вивьен не пыталась поймать ее взгляд: Ада слишком пристально наблюдала за процессией, идущей по нефу, чтобы замечать что-либо или кого-либо еще.

Когда входила каждая послушница, одетая в серое платье без рукавов с поясом и черную вуаль до талии, разные пары родителей проталкивались вперед. С отчаянной гордостью они пытались поймать взгляд своей дочери, когда она начинала свой долгий путь к алтарю и уходила от них навсегда.

Когда появилась Клаудия, Вивьен снова ахнула. Ничто не могло подготовить ее к этому моменту. Даже сотни метров видеозаписи, на которой актриса предстала в знаменитом образе сестры Бахиты, уже притворяющейся монахиней.

Последние слова кардинала Маркетти, сказанные Вивьен накануне, возымели желаемый эффект. Она примчалась в студию из Ватикана и попросила показать ей отснятый материал для другого фильма, в котором Клаудия Джонс играла, находясь в Риме. Вспомнив необъяснимое пребывание Табиты в подземельях, Вивьен загрузила первую катушку в проектор и выключила свет. Просматривая отснятый материал, она даже начала задаваться довольно фантастическим вопросом, могла ли камера запечатлеть тот самый момент, когда Клаудия Джонс оглядела свой звездный мир и решила, что в нем для нее просто больше ничего нет. Мир, который в редком случае – совсем как кардинал Маркетти, – переиграл сам себя.

Наблюдение за актрисой на экране стало откровением для Вивьен, которая видела лишь несколько голливудских ролей Клаудии. Вивьен лучше всего знала ее как женщину, плывущую по течению в реальной жизни. Женщину, которая, как и она, не терпела никаких ограничений. Вивьен покинула Лондон и язвительных критиков в стремлении к творческой и эмоциональной свободе. Она приехала в Италию, чтобы попытаться примириться со своим прошлым, которое все еще тяжелым грузом висело у нее на шее, – грузом, который она, как и все остальные, взвалила на себя.

Вивьен никогда не приходило в голову, что стремление Клаудии к свободе однажды может привести ее в закрытые стены. Было почти невозможно представить, чтобы Клаудия – колоссальная личность – фигурально и буквально, учитывая ее изображения на двадцатифутовых[65] киноэкранах по всему миру, – добровольно вошла в самое маленькое пространство, которое только можно было придумать. Полное отречение от любых человеческих потребностей или желаний, и все это ради служения чему-то, что существовало на темном, невидимом плане веры.

На экране перед собой Вивьен наблюдала за превращением Клаудии из молодой рабыни в послушницу и монахиню. Итальянский режиссер-неореалист, автор фильма «Бахита», снимал свои картины в хронологическом порядке, убежденный, что это улучшает качество исполнения. Как и предполагала Вивьен, на экране не было четкого момента принятия решения Клаудией – во всяком случае, ее необычно сдержанная игра скрывала от зрителя многое из того, о чем думали и она, и ее героиня. Вивьен чувствовала себя немного глупо, ища то, чего, как она знала, там не будет. Но у нее не было возможности спросить об этом у самой Клаудии, поскольку актриса была изолирована в каноссианском монастыре и ожидала пострига. Он должен был состояться на следующий день, в праздник Непорочного Сердца Марии. Маркетти очень удачно рассчитал время своей встречи с Вивьен.

Вивьен до сих пор не знала, почему кардинал решил так все устроить, но сомневалась, что это имело какое-то отношение к сценарию про scolaretta. Ей показалось, что это попытка передать весть о его огромной власти над всеми и вся, кто его окружал. По ее опыту, авторитарные люди поступали так, когда чувствовали угрозу. Но с чего бы такому могущественному человеку, как Маркетти, чувствовать угрозу?