Наконец-то для всех в доме наступило время сна, и нам пора было уходить. Я подумала, что некоторые из бабулиных друзей могут не проснуться. Их окружили медсестры. Они возили огромные тележки с подгузниками. Подгузники были сложены стопкой, как книги на книжной полке. У одного дедушки под рубашкой оказалось десять украденных йогуртов, и медсестра спросила, может ли он их вернуть. Он попытался подраться с ней. Медсестра сдалась. И вот тогда действительно случилась беда! Бабуля исполняла свой маленький танец для двух стариков, которые были ее двойными кузенами, что означает, что их мамы были сестрами, а их папы – братьями. Бабуля сказала, что такое бывает в городах вроде их собственного, никаких проблем. Двое стариков попросили ее станцевать тот маленький танец, который она танцевала на крыльце, когда была ребенком, вместе со своей старшей сестрой Ирэн, которая стала мамой Лу и Кена. Старые двойные кузены бабули запели: «Собери свои проблемы в свой старый вещмешок и улыбайся, улыбайся, улыбайся!» Они застучали по пластиковым подлокотникам своих инвалидных колясок, зашлепали тапочками по полу и захлопали. Бабуля их очень порадовала. Должно быть, они действительно решили, что все они – дети на крыльце в разгар лета в их старом городе. Бабуля развернулась, и я поняла, что она вроде как теряет равновесие и тянется к тележке с подгузниками, чтобы удержаться, но она промахнулась. Я побежала к тому месту, где она танцевала, а потом она слишком высоко закинула ногу, а потом, веришь или нет, папа, бабуля упала.

– Бабуля!

Я подбежала к ней и рухнула на колени возле ее головы. На ее лице была кровь. Прибежали медсестры, подняли бабулю с помощью гигантской стропы, на которой переносят китов в зоопарке «Морской мир», и положили ее на кровать в пустой комнате, где две минуты назад кто-то умер. Семья погибшего все еще доставала из шкафа его одежду и тапочки. Бабуля где-то минуту выглядела очень растерянной, но потом снова засмеялась и сказала, что теперь она анонимный пациент. Медсестра заметила, что ее рука выглядит сломанной, а по всему телу образовались синяки. И один из ее передних зубов исчез. Медсестра сказала, что если я поползаю по полу в коридоре, то найду его, но бабуля возразила:

– Ой, ради всех святых, кому это нужно? Вы что, ждете, что ко мне ночью заглянет зубная фея?

Она шепелявила из-за отсутствия зуба. Это рассмешило ее еще сильнее, а потом и я засмеялась, и медсестры тоже! Я не хотела спрашивать бабулю, зачем она так высоко задрала ногу во время своего дурацкого танца. Я не хотела злиться на нее. Я попыталась придумать, что вместо этого сказала бы бабуля.

– Что сделано, то сделано! Я чему-то научилась? Плевое дело!

Я думала и о других вещах, которые могла бы сказать. Я стояла рядом с ней и хмурилась. Бабуля начала болтать с семьей человека, который только что умер в этой комнате. Она знала их. Они подошли к кровати и помолились вместе с ней. Но было заметно, что бабуля торопится уехать. На их секретном языке она сказала что-то вроде «gownz yenuch fohrdich metten zigh» – что означало, что они достаточно помолились, Бог не тупой, пора уходить.

Бабуля привстала, чтобы мы могли уйти, но медсестра попросила ее снова лечь. Она хотела, чтобы бабуля полежала час или два перед отъездом, но бабуля сказала, что у нее нет на это времени. Медсестры сказали бабуле, что она, вероятно, в шоке. Бабуля ответила им, что, по ее мнению, они могут быть в большем шоке, чем она.

– Спасибо, – сказала она, – но нам действительно пора идти.

Я несла бабулину красную сумочку. Бабуля не могла перестать смеяться над тем, как она говорит без зуба. Я спросила бабулю, не наложить ли шину ей на руку.

– Из чего ее сделать? – спросила она и осмотрелась. – Давай просто драпанем отсюда, Суив!

– Но она же сломана!

Я добавила «Господи Иисусе» себе под нос, как Мэл Гибсон, и вспомнила о маме. Я сказала бабуле, что, если она не разрешит мне наложить шину, я расскажу маме, как она водила кабриолет Кена. Бабуля притворилась испуганной. Она приложила несломанную руку к лицу и раскрыла рот, как на картине с тем парнем на мосту с бомбой за спиной.

– Я серьезно! – сказала я. – А еще я расскажу ей, что ты танцевала и что без остановки напивалась на лодке.

Бабуля сказала, что она не напивалафь без офтановки. Она затряслась от смеха.

– Ладно, я ухожу, – сказала я. – Теперь это твой новый дом. Ты останешься здесь навсегда и будешь носить подгузники.

– Ладно, ладно, ладно, Фуив, – сказала она. Но потом снова засмеялась! Наконец бабуля перестала хохотать и спросила у медсестры, нет ли у них перевязи, и медсестра пошла искать ее. Когда медсестра вернулась, то сказала, что ей очень жаль, но, возможно, ей придется взять с бабули плату за перевязь. Она бы очень хотела не брать с нее денег. Она показала нам с бабулей, как надевать перевязь через голову, где застегивается липучка и насколько тугой она должна быть, а потом бабуля встала с кровати покойника, и мы ушли. На обратном пути бабуля попрощалась с тысячей своих знакомых, которые еще не легли спать. Они ждали в коридоре. Они указывали на ее перевязь и рот, и она говорила:

– Знаю! Разве это не смешно! Живи и учись! Schpose mitten sigh!

Все ответили:

– Schpose mitten sigh!

Они улыбались и смеялись. Бабуля снова их всех расцеловала. Я показывала всем знак мира вместо поцелуев, потому что мы были в Калифорнии, а еще я не хотела, чтобы они опять за меня хватались. Я пыталась помешать им дергать бабулю за сломанную руку, когда она наклонялась, чтобы поцеловать их. Старики любят хвататься за всех, до кого могут дотянуться.

Наконец мы добрались до кабриолета Кена. Медсестра очень-очень старалась не брать с бабули плату за перевязь, но в конце концов она сдалась и взяла деньги, чтобы ей не пришлось подправлять бухгалтерские книги или потерять работу, и бабуля сказала ей не беспокоиться об этом ни на йоту, она ведь ффе понимаеф. Медсестра сказала, что бабуле придется наложить гипс на руку. Бабуля сказала «хм-м-м-м-м». Она не переживала об этом. Медсестра бесплатно дала ей таблетку обезболивающего.

– Никому не говорите, – сказала она шепотом.

Бабуля переспросила:

– Что?

Я повторила:

– Никому не говори, что медсестра дала тебе бесплатную таблетку.

– А, таблетка бесплатная! – закричала бабуля. – Ну, zut alors![46]

Медсестра вышла из-за стойки регистрации и обняла бабулю и меня, прежде чем я успела увернуться. Она сказала мне приезжать еще! Я только кивала и улыбалась. Боже, пусть это никогда не случится. Я брошу курить и ругаться матом. Когда мы плелись обратно к машине, бабуля сказала, что видела тревожные знаки. Она сказала «хо-о-о-о-о-о-о-о». Ее красная сумочка была у меня на плече. Я нащупала нитроспрей в наружном кармане. Я спросила, что она имеет в виду. Она засмеялась и сказала:

– Ох, может, нам стоит вернуться домой немного раньше, чем мы планировали. Вот удивим маму!

Я представила, как бабуля, вся в синяках и ссадинах, с окровавленным лицом и выпавшим зубом, просто внезапно появляется в гостиной у телевизора и мама обнаруживает ее, когда приходит домой с репетиции.

– Ну не смешно ли получится? – сказала бабуля. Я попыталась сменить тему вместо того, чтобы срываться, как велел мне терапевт. Я знала, она бы сказала, что я злюсь на себя за то, что не защитила бабулю. Но иногда я злюсь и на других людей тоже! Я предполагаю, что терапевту не платят достаточно, чтобы справляться со скрытыми затратами дополнительного гнева, потому что мама выбрала вариант со скользящим графиком оплаты.

– Смотри, – сказала я бабуле. Я перепрыгнула через пассажирскую дверь кабриолета и приземлилась в идеальном сидячем положении.

– Хо-хо! – сказала бабуля. – Это одиннадцать из десяти. Ладно, посмотри-ка на это!

Она изобразила олимпийского спринтера на старте.

– Нет, бабуля, нет! – закричала я. Я начала срываться. – Что с тобой не так, ба! Почему ты просто не прекратишь делать все эти гребаные штуки, которые постоянно тебя убивают, и просто не станешь нормальной!

И тут бабуля замолчала. Она стояла у машины и водила здоровой рукой по капоту туда-сюда, как будто говорила машине, что все в порядке, все в порядке. Она сказала «хо-о-о-о-о-о». Я вытащила из сумочки ее нитроспрей, вышла из машины и дала его ей. Пришлось мне самой открутить крышку из-за ее руки. Я открыла дверь машины, она протиснулась в нее и села. Мы подождали пять минут. Я не пела, не танцевала и не разговаривала. Мы сидели на солнце злые. Она не использовала свой спрей в третий раз.

– Я в порядке, – заговорила она. – Профти, Фуив.

– И ты меня прости, – сказала я. Бабуля стала рассматривать свои зубы в зеркало заднего вида, заулыбалась и принялась вертеть лицом под разными углами, как красивая модель.

– Неплохо! – сказала она.

Потом мы поняли, что бабуля не сможет вести машину со сломанной рукой!

– Я звоню Кену, – сказала я.

– Стой, стой, – сказала бабуля. – Про-о-о-о-осто придержи лошадей, ковбой.

Она заставила свое лицо уменьшиться, чтобы подумать. Через минуту она заявила, что, видимо, пора мне учиться водить машину на механике, потому что ей было шесть лет, когда она этому научилась, и после этого она сама поехала в Америку, чтобы отвезти торт и все такое. Я пыталась остаться спокойной и покладистой, вместо того чтобы срываться, поэтому позволила ей учить меня. Учиться пришлось долго. Двигатель постоянно глох. Это было очень тяжело. Машину так дергало, что радио включилось само по себе. Бабуля пошутила, что мы застрянем на парковке навсегда, как те старики в здании, которые пытаются сбежать. Каким-то образом эти слова заставили меня мгновенно собраться, и я выехала со стоянки! Посреди улицы я снова остановилась. Чтобы проехать десять футов, понадобилось четыреста лет. Машину так дернуло, что над нами вдруг начала раскрываться крыша! Мы не смогли найти нужную кнопку, чтобы выключить радио. Играли лучшие хиты 80-х, так громко, что даже бабуля могла их услышать, и она подпевала, но с неправильными словами. Все происходило одновременно. Работали дворники. Крыша то поднималась, то опускалась, то поднималась, то опускалась. Мы рванули вперед, мы пели и кричали. Бабуля сказала, что я отлично справляюсь!