В дверь стучат. Нелла сует письмо под книгу, задергивает шторки кукольного дома и подбирает записки мастера.
– Войдите!
К ее совершенному удивлению, в комнату, шаркая ногами, заходит Йоханнес.
– Ты его нашел? – спрашивает она, плотнее запахивая капот и убирая записки в карман. Она не в силах произнести имя Джека вслух, но, вне всяких сомнений, именно с ним Йоханнес провел эти две ночи.
– Увы, – отвечает он, разводя руками, как незадачливый вор, упустивший добычу.
– Ты как ребенок, Йоханнес, который врет про украденный пряник.
Он поднимает брови, и хотя Нелла сама удивляется своей прямоте, ей все труднее скрывать чувства.
– Я знаю, что ты не ребенок, Петронелла.
Его доброта ранит едва ли не больше, чем его жестокость.
– Я столько всего не понимаю. – Она садится на кровать, глядя на закрытый кукольный дом. – Иногда как будто брезжит луч света… А в другие дни чувствую себя в полном неведении.
– Если так судить, то мы все дети. То, что я сказал в гостиной… Я так на самом деле не думаю. Просто когда Марин… Она меня…
– Марин заботится о твоей безопасности. И я тоже.
– Мне ничего не угрожает.
Нелла закрывает глаза, чувствуя растущее раздражение. Как тяжело приходилось Марин… Попробуй печься о человеке, который полагает, что одной силой воли способен преодолеть все жизненные невзгоды! Он живет в Амстердаме – должен же он понимать, что в одиночку здесь не справиться!
– Ты не так представляла себе свой брак?
Она поднимает глаза. Перед мысленным взором проносятся балы, уютный безопасный дом, смех, пухленькие ребятишки… Видения падают между ними на пол и тускнеют. Все они относятся к другой Нелле – Нелле, которой не существует.
– Наверное, глупо вообще было о чем-то мечтать…
– Нет. Мы рождены, чтобы мечтать.
Он не торопится уходить.
Нелла вспоминает последнюю посылку мастера: булочки и пирожные в крошечной корзинке, спрятанные за горчичными шторами.
– Йоханнес, ты продал в Венеции хоть что-нибудь?
Он со вздохом валится на другой конец кровати.
– Целая гора сахара, Нелла! В прямом и переносном смысле. Найти покупателей в это время года непросто.
– Но хоть кого-нибудь ты нашел?
– Да, двоих. Одного кардинала и еще любовника папы. Кажется, денег у народа теперь меньше… – Он грустно улыбается.
– Надо что-то придумать с остальным. Марин допекала бы тебя еще сильнее… Считай себя счастливчиком, что правду знаю только я.
Йоханнес улыбается:
– Вот ты какая!
Главная страсть Неллы – неуловимая норвежка, которая выстраивает ее жизнь с помощью миниатюр, а вторая – не дать состоянию Йоханнеса сгнить у моря. Мать в Ассенделфте рисовала перед нею иную картину семейной жизни…
– Ты меня едва знаешь.
– Это комплимент. Ты необыкновенная! – Он смущенно замолкает. – В январе поеду снова и продам все по хорошей цене. Мои товары всегда расходятся. – В доказательство он показывает на свой большой роскошный дом.
– Ты обещаешь?
– Обещаю.
– Однажды я тебе уже поверила. Надеюсь, на сей раз ты сдержишь слово. – Маятник за спиной с бархатным стуком отсчитывает время. Нелла поднимается с кровати и засовывает руку в кукольный дом. – Вот, возьми.
Йоханнес поначалу не верит собственным глазам:
– Резеки?!
– Береги ее.
Секунду он молчит, усталые глаза прикованы к крошечной фигурке на ладони. Затем поднимает ее повыше, гладит шелковистый серый мех, умные глаза, тонкие ноги.
– Где только не бывал, а такого не видел!
Нелла замечает, что он ничего не говорит про красное пятно. Если он предпочитает его не замечать, так тому и быть, думает она и шепотом добавляет:
– Твой свадебный подарок. Я знаю, Резеки не человек, и все же… не говори бургомистрам.
Йоханнес сжимает ее дар, словно талисман, и от волнения не в силах произнести ни слова. Нелла закрывает за ним дверь, прислушиваясь к удаляющимся шагам и ощущая странный покой в душе.
На рассвете ее внезапно будит Корнелия. Темное небо прорезают оранжевые полосы. Стало быть, сейчас не больше пяти часов. Нелла стряхивает с себя ночной кошмар кровавого белья и сжимающихся комнат и ежится в холодном утреннем воздухе.
– Что случилось?
– Вставайте, моя госпожа! Да вставайте же!
– Что стряслось? – Когда она глядит на склонившееся к ней осунувшееся лицо, ее пронзает страх. – Что с Йоханнесом?
Руки Корнелии опускаются, точно сухие листья.
– Не с хозяином… С Отто! – шепчет она прерывающимся голосом. – Отто исчез!
Души и деньги
Души и деньги
Теперь вокруг Йоханнеса хлопочет одна Корнелия. Помогает надеть башмаки, рассовывает по карманам пирожки и яблоко, чтобы, не дай бог, не проголодался. Йоханнес продевает руки в рукава.
– А парчовый камзол где? – спрашивает он.
– Не знаю, хозяин, – говорит Корнелия, – я не нашла.
– Я в доки, поищу там, – говорит Йоханнес. – Почему все-таки он сбежал?
Нелла выходит за мужем на крыльцо.
– Ты проверишь сахар?
Йоханнес отрицательно качает головой.
– Сначала Тут. Это важнее.
Однако у Неллы нейдет из головы чернота на сахарной голове в руке игрушечной Агнес. Это определенно знак: миниатюристка пытается ее предостеречь, как предостерегала насчет Резеки. Неужели они лишатся еще и сахара? Нужно что-то делать! Только вот Йоханнес не хочет ничего слушать, а жена не может самостоятельно явиться на склады мужа.
Постель Отто не смята, ни следов борьбы, ни опрокинутой мебели, ни выломанной двери. Саквояж с одеждой исчез.
– Готова побожиться, это он взял камзол хозяина, – говорит Корнелия.
– На продажу? – спрашивает Нелла.
– Да нет, для себя, наверное. Ну вот зачем он ушел?
А, собственно, с какой стати Корнелия подняла переполох в пять утра? Что она потеряла в такое время в спальне у Отто? Однако Корнелия и так в полном унынии, и расспрашивать ее сейчас – только расстраивать еще больше.
Сверху раздается голос Марин:
– Корнелия, ты где? Иди сюда!
Марин в гостиной. На ней три кофты, шаль и две пары шерстяных чулок. Неловко ворочаясь, она разжигает в очаге торф. Выпрямляется. Какая она громоздкая и высокая – куда выше, чем Нелла и Корнелия.
– Не могу разжечь, – произносит она с одышкой.
– Огонь всегда разжигал Тут, госпожа.
В глазах у Корнелии слезы, и вовсе не дымящий торф тому виной.
– Я не очень хорошо умею. – Она опускается перед очагом на колени – несчастная скорченная фигурка. – Я поспрашивала на канале. Про арест африканца никто не слышал; в исправительный дом и в тюрьму под ратушей чернокожих тоже не привозили.
– Корнелия.
Марин опускается в то же кресло, куда рухнул Йоханнес, услыхав о Резеки. Она не может сидеть спокойно – с покрасневшими глазами, во всех своих одежках. Берет ломтик засохшего яблочного пирога, который принесла ей Корнелия, откусывает, затем кладет обратно на стол.
Нелла мысленно просит миниатюристку:
– Ему надо в Лондон. – Марин прижимает пальцы к вискам, словно пытаясь угомонить непрерывно бьющие изнутри черепа молоточки. – В Лондон. В низовьях Темзы он сумеет затеряться.
Нелла спрашивает:
– Ты что-то знаешь?
– Говорила же я ему, что ничего страшного не случится! – восклицает Корнелия. – Ну, почему он меня не послушал?
– Испугался. – Марин дышит совсем тяжело. Снова берет ломтик пирога, крутит в руке, потом произносит: – Хорошо, что он ушел. Так лучше и для нас, и для него. Что было бы с Отто, если бы его задержали бургомистры?
Нелла переспрашивает:
– Марин, так ты знала, что он хочет уйти?
Марин вздрагивает.
– Он разумный человек, – говорит она, глядя в сторону и теребя юбку.
– То есть это ты велела ему уйти? – настаивает Нелла. Уклончивые ответы приводят ее в ярость.
– Это было меньшим из двух зол. Я никого не заставляла. Только предложила.
– О, конечно. Только предложила. Понимаю.
В глазах у Корнелии ужас.
– Вы же сами сказали, что Джек не донесет!
– От Джека не знаешь, что ждать. Сегодня одно, завтра другое. Если бы он все-таки решил предъявить обвинение, у Отто не было бы ни единого шанса.
– Ты и здесь решила за всех, Марин! Отто может там погибнуть и без всякого суда!
Корнелия встает.
– Он в услужении у хозяина.
– Разве он и не мой слуга тоже? – Марин швыряет пирог, едва не задев Корнелию. Начинка взрывается, заляпав стенку; по буколической росписи сползают смородиновые потеки. Корнелия отшатывается. – И мне не наплевать на его интересы. – Марин уже кричит. – Наплевать Йоханнесу!