Нелла чувствует, что спор бежит по проторенной дорожке, и градус его накаляется, как огонь в камине.
– Ты исключительный эгоист, – продолжает золовка. – Тебе просто удобно, чтобы я жила здесь, а сам ты едва соизволишь скрывать свои темные делишки.
Йоханнес поднимает измученное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами.
– Мне удобно? Так вот какими сказками ты себя развлекаешь? Марин, вопреки доводам своего сердца я женился на ребенке! И сделал это ради тебя.
– Я не ребенок, – шепчет Нелла, под гнетом его слов опускаясь в кресло.
Хотя она и впрямь чувствует себя ребенком. В мгновение ока Йоханнес превратил ее в маленькую девочку, и она хочет к маме, которая пожалеет и уберет за нее тело Резеки.
– Ничего не меняется, – продолжает Марин, не обращая внимания на доводы брата. – Твоя беспечность, нежелание заниматься сахаром…
Йоханнес пинает раму, и щепки разлетаются по натертому полу как раз в тот момент, когда на пороге появляется раскрасневшаяся от стряпни Корнелия с хлебом и вином. Глядя огромными глазами на обломки рамы, она застывает у двери.
– Тебе не приходилось ни в чем себя урезать! – возмущается Йоханнес.
– Только этим и занимаюсь! Ты думаешь, что можешь купить абстракции: молчание, преданность, людские души…
– Ты удивишься, но они действительно…
– Так скажи мне, что будет, когда тебя все-таки уличат? Что будет, когда отцы города выяснят, кто ты?
Отто у огня закашливается.
– Я слишком богат – не по зубам чертовым бургомистрам.
– Нет. Ты не в курсе дел. Это я по десять раз проверяю счетные книги, я! И позволь тебе заметить, их повесть воистину печальна. – В голосе Марин звенит сталь. С легкостью тридцатилетней сноровки она продолжает обрушивать на брата град упреков.
Йоханнес медленно встает.
– Ты всегда считала себя лучше других, так, Марин? Не вышла замуж, суешь нос в мои дела. Ты и вправду вообразила, что знаешь жизнь, потому что у тебя есть карта Ист-Индии, одна-две книжки о путешествиях да гнилые ягоды и черепа?
Марин прожигает его взглядом.
– У меня плохие новости.
О нет, думает Нелла, только не так! Отто роняет большой кусок торфа, и черная пыль рассыпается по полу.
– Бургомистры с удовольствием высекли бы тебя за то, что ты одинока! – тихо говорит Йоханнес, подходя к ней. – Все, что от тебя требовалось, Марин, – удачно выйти замуж, выйти за богатого. Хотя бы просто выйти замуж! Ты не смогла даже этого. А ведь мы еще как пытались! Но всех гульденов Амстердама оказалось мало… Куда до тебя простым смертным!
Из горла Марин вырывается хриплый стон. Ее рот перекошен, на лице читаются годы безысходности.
– Ты меня слышишь, Йоханнес?!
– Никогда от тебя не было никакой пользы!
– Твой англичанин, твой ночной мотылек, явился вчера сюда. И угадай, что он сделал!
– Нет! – кричит Нелла.
– Убил твою ненаглядную Резеки!
Йоханнес не двигается.
– Что ты сказала?
– Ты слышал.
– Что? Что ты сказала?!
– Джек Филипс всадил в нее кинжал посреди твоей передней. А я тебя предупреждала! Я говорила, что он опасен.
Йоханнес медленно, как во сне, подходит к креслу и опускается в него со странной осторожностью, словно боится, что оно рухнет.
– Ты лжешь.
– Если бы не Отто, он бы и нас всех зарезал.
– Марин! – кричит Нелла. – Довольно!
Йоханнес оборачивается к жене:
– Это правда? Или моя сестра лжет?
Нелла хочет ответить, но слова застревают у нее в горле. Йоханнес зажимает рот, сдерживая крик.
Отто у камина поднимается со слезами на глазах.
– У него был кинжал, мой господин. Я испугался, что… Я не хотел…
– Джек жив, – перебивает Марин. – Отто был более милосерден. Твой английский молокосос ушел отсюда своими ногами, а Петронелла убрала тело Резеки в погреб.
– Отто! – Йоханнес произносит имя слуги, не смея задать вопрос. Его рука опускается. На лице – пустота, которую вот-вот захлестнет волна горя.
– Все произошло так быстро… – шепчет Нелла.
Йоханнес в этом странном состоянии духа, не глядя, проходит мимо сестры и онемевшей Корнелии у двери, шатаясь, пересекает переднюю и спускается по черной лестнице. Нелла идет следом и слышит, как он открывает погреб. Утрата Йоханнеса эхом отзывается от стен.
– Девочка моя! – причитает он. – Хорошая моя! Что он наделал?!
Преодолевая себя, Нелла робко подходит к мужу, ибо понимает, что должна его утешить. Йоханнес стоит на коленях, сжимая в объятьях задеревенелое собачье тело, наполовину высунувшееся из окровавленного мешка. Голова Резеки покоится на руке хозяина, рана масляно блестит в полутьме, зубы оскалены в кривой усмешке.
– Не плачь! – шепчет Нелла.
Йоханнес не в силах говорить. Он лишь смотрит на жену полными слез глазами и недоуменно прижимает к себе свою любимицу.
Свидетель
Свидетель
Следующие два дня стоит напряженная тишина – дом зализывает раны. Марин не выходит из комнаты. Корнелия готовит рождественские коробки с угощениями для сирот – торты в этом году скромнее, мясных пирогов меньше. Отто прячется от всех, без нужды ковыряя в саду мерзлую землю.
– Повредишь луковицы, Тут, – предупреждает горничная, но он и бровью не ведет.
Нелла чувствует запах густого супа со свининой. Корнелия мрачно гремит кастрюлями и шумовками.
Йоханнес оба вечера уходит из дому. Они не решаются спросить куда, ибо страшатся ответа. На второй день Нелла стоит перед кукольным домом и в сгущающемся сумраке рассматривает фигурку Агнес. Кому-то плохо – слышится плеск рвоты в жестяном тазу, шепот, освежающий аромат мятного чая для разбушевавшегося желудка. Нелле тоже хочется унять засевшую внутри тревогу. Она надеется, что Йоханнес сейчас занимается сахаром на складе. Хотя… В беспокойстве Агнес в Старой церкви было что-то такое странное; слабо верится, будто единственной причиной ее гнева стали дела.
Рассматривая куклу, Нелла вдруг содрогается, вся покрываясь мурашками. Кончик сахарной головы стал совершенно черным. Она вскрикивает и пытается его оттереть, но черные споры размазываются по конусу, словно сажа. Она хочет отломить сахар – закопать в саду, похоронить его силу, – и он отскакивает вместе с рукой Агнес.
Нелла швыряет изувеченную куклу на пол. Оторванная рука с испорченным сахаром все еще зажата у нее между пальцами.
– Прости! – бормочет она, не совсем понимая, перед кем извиняется – перед куклой, перед Агнес или перед мастером.
Может, дело в плохой погоде, хотя кукольный дом стоит на втором этаже, а здесь не так сыро. Или в саже от камина, но куклы от него опять же далеко. Все это логические рассуждения, которые почему-то не помогают. Как пятно на Резеки, была ли эта малюсенькая, почти незаметная чернота на сахаре и раньше? Или необъяснимым образом появилась, разросшись в ответ на ее панику? Нет, говорит себе Нелла, не сходи с ума. Это просто еще одно предупреждение, которое ты пропустила. Она глядит на кукольный дом – набор игрушечных сладостей, колыбельку, картины, столовые приборы и книги – и жалеет, что в свое время не рассмотрела кукол и собак повнимательнее. Быть может, тут есть еще каверзы?
Потрясающие работы миниатюристки – не просто идолы. Почерневший сахар, ржавое пятно на Резеки… Они непонятным образом вторгаются в их жизнь. Здесь скрыта какая-то история, думает Нелла, кажется, моя, но почему-то не мне ее рассказывать. Мастер вертит моей жизнью, а я до сих пор не вижу, к чему все идет.
Нелла вновь открывает Реестр Смита. Послания миниатюристки выпадают из страниц и рассыпаются, словно конфетти. Она находит объявление. «Школа знаменитого часовщика Лукаса Винделбреке из Брюгге. Все и ничего». Всякий раз, когда я стучусь, как дура, в ее закрытую дверь, я хочу все и, без сомнения, не получаю ничего. Нужен другой подход. Уставясь в объявление, она вдруг поражается, как ей не пришло в голову раньше! Больше никаких пространных писем, остроумных, философских ответов, тюльпанов, турнепсов, беганья через город по холоду и конфузов на Калверстрат…
Нелла бросается к столу красного дерева, вспоминая самый первый день: она ждет на крыльце, по Херенграхт идут люди, слепой мальчишка ворует рыбу, смеется какая-то женщина… Неужели миниатюристка знала меня уже тогда? Знала ли она, как я жаждала оказаться в своей комнате, сесть за стол и приукрасить в письме матери холодный прием?
Достав лист бумаги, Нелла окунает перо.