– Когда мне было десять, я упала на обогреватель, когда папа меня ударил. Ну, такой старинный обогреватель, знаешь, толстый и круглый? У него был обломан край. Наверное, я неудачно упала – сильно порезала им плечо. Кровища была повсюду. Брайан попытался промыть мне рану и как-то ее залатать, но я прямо сильно порезалась. А ему только исполнилось пятнадцать. Он сказал, что мне надо в больницу, что надо зашить рану. Просил папу, чтобы он отвез нас, но папа сказал «нет». Он к тому времени выпил, так что это было бы небезопасно.

Она медленно втянула воздух и уставилась на небо, закрывая зонт.

– Потом он попросил маму. Но на маму тогда напал ее обычный приступ, когда она неделями не вставала с кровати, знаешь? Она тоже отказалась. Но Брайан от нее не отставал. Не знаю, что он ей сказал, но в итоге она спустилась и взяла ключи. Она накинула пальто прямо на пижаму и забралась в машину. Брайан сидел со мной на заднем сиденье, прижимая полотенце к моему плечу, и проверял, помню ли я тексты «Битлз», чтобы отвлечь от боли. Когда мы приехали в больницу, мама сказала, что подождет в машине.

– Подождет в машине? – перебила я. – Ты серьезно?

– Когда на нее находило, она едва могла с нами разговаривать. Да и толку от нее не было бы. Ну и, как я сказала, она была в пижаме. Брайан отвел меня внутрь, говорил с докторами, шутил со мной и держал мою руку, пока мне зашивали плечо. Он сказал, что теперь у меня останется боевой шрам, и я сказала, что не была ни в каких боях. Он сказал, что однажды я стану королевой-воином… – Она помолчала. – Он присматривал за мной. Обнимал, когда я плакала. Когда Брайан получил права, он вечерами возил меня в своей машине, особенно когда папа был злой. Мы слушали музыку, и я чувствовала себя в безопасности. Когда папа говорил, что от меня никакого толку, Брайан убеждал меня, что папа неправ.

Она посмотрела на меня, и, хотя история была невероятно грустной, Сьюзан не плакала.

– Поэтому я говорю о нем так.

– Ладно, – только и сказала я.

Но я все-таки не понимала. Ну да, он обнимал ее и говорил, что от нее есть толк. Но разве так не должен поступать любой брат? С чего она его боготворит? Конечно, по сравнению с родителями он казался ей святым. Но, если подумать, по сравнению с ними так можно было сказать про кого угодно.

– Я не говорю, что он идеальный, – быстро сказала она, точно оправдываясь и отвечая на вопрос, который я так и не задала. – И, конечно, было бы мило, если бы он приезжал меня навестить, когда я переехала сюда. Но, знаешь, у него учеба и все такое. И, если уж честно, родителей двое, а я одна, и, конечно, ему логичнее приезжать в Рединг.

– Мне показалось, ты на него злишься, – осторожно заметила я. – Ну, тогда, в машине.

– Ах, тогда. – Она беспечно пожала плечами, но отвернулась, и я не увидела выражения ее лица. – Прости, что ты увидела меня в таком состоянии.

– Нет, я не хотела сказать, что ты плохо себя вела. Я думаю, вполне логично, что ты злишься. И грустишь. Ты ведь это знаешь?

Она посмотрела на меня и долго, долго молчала.

– Да, я знаю. Просто… Я не хочу, чтобы это на меня так влияло. Не хочу быть такой.

Я не знала, что сказать. Я не была готова к таким разговорам.

– Что ты имеешь в виду – «так влияло»? Ранило?

Она обхватила себя за локти, словно защищаясь, – я уже узнавала этот жест.

– Все закончилось. Я знаю. Но все равно иногда так больно. Мне просто хочется, чтобы перестало болеть. А что если… что если никогда не перестанет? Что если мне всегда будет плохо?

– Ну, я думаю, если говорить себе, что ты не должна так себя чувствовать, то от этого станет только хуже.

Не знаю, откуда я это взяла, но звучало разумно, и я продолжила:

– Тебя ведь обижали родители. Это ужасно. Конечно, ты будешь чувствовать себя паршиво.

– Но, понимаешь, дело даже не в этом. – Она глубоко вздохнула. – Не в том, что они меня обижали, а в том, что им было безразлично, больно мне или нет. Вот это… это не проходит.

Лицо ее искривилось, словно она чувствовала, что не может до конца выразить свои мысли.

– Синяки исчезают. Разумеется, я помню, каково это – когда меня бьют, и это совсем не здорово, но еще лучше я помню, как сижу на краю ванны, одна, и пытаюсь умыться. А ведь в доме была вся семья, понимаешь? Но я умывалась в одиночестве. Они просто… они просто оставили меня разбираться с этим самой.

Я одновременно понимала и не понимала, что она пытается сказать. И я знала, что она должна рассказывать это не мне.

– Тебе надо с кем-нибудь поговорить, Сьюз.

Голос ее звучал ломко, хрупко.

– От разговоров еще больнее.

Мое горло сжалось от сочувствия и одновременно бессилия.

– А как насчет Брайана? С ним ты об этом говоришь?

– Да, всегда говорила. Но с тех пор, как я переехала, все поменялось. Я больше не могу притворяться, что у нас все по-прежнему. У него обычная жизнь, а я… ну, не знаю. И мне кажется, что он тоже так думает. Я просто неудобная ноша, постоянно попадаю в неприятности и все такое. Он пытался мне помочь, когда мне нужно было побыть одной, но теперь он просто говорит: «Хватит страдать херней, что с тобой не так». Понимаешь? Словно он скучает по временам, когда я была мелкой и не понимала, что происходит. Потому что в детстве этого не понимаешь. Считаешь, что так и должно быть. – Она внезапно поперхнулась. – Боже, звучит так, будто он полный козел, да? Но это не так. Правда, не так.

– Тебе необязательно его защищать.

– Еще как обязательно.

«Но он тебя не защищал», – почти сказала я, но вовремя остановилась и выбрала ответ помягче:

– Но почему он тебя не навещал?

– Он помог мне переехать. Мы приехали вместе, и он остался на пару дней. Меня сильно колбасило, и я не очень-то могла выходить из квартиры. Он очень мне помог.

Я знала, что пожалею о своем вопросе:

– Что ты имеешь в виду – «сильно колбасило»?

– Ну… Я уехала не под слезы и поцелуи. – Она вымученно улыбнулась. – Скажем так: отъезд мой прошел нелегко.

Мне хотелось узнать. Мне не хотелось узнать. Вопреки себе я попыталась припомнить все частички информации, которыми она поделилась со мной за последние несколько месяцев. Разве она не говорила, что Сара какое-то время жила с ними? Так что же она делала? Там было еще что-то про больницу, да?

– Тогда хорошо, что ты выбралась, – сказала я очевидную вещь, потому что не знала, как еще ответить.

– Разве? – Она снова отвернулась от меня и шагнула ближе к краю крыши. – Может, все стало бы лучше. Ну, если бы я больше старалась.

– Дело не в том, старалась ты или нет.

– А тебе откуда знать? Тебя там не было.

Она по-прежнему стояла ко мне спиной.

– Необязательно быть там, чтобы понять это.

Она покачала головой. Я поймала тень раздражения у нее на лице.

– Ты говоришь так, потому что считаешь, что так положено говорить. Но я знаю, что дело было во мне.

– Ты о чем?

– Я знаю, почему мне пришлось уехать. Это все я сама.

– Не говори так. Конечно, дело не в тебе.

Разговор становился все более запутанным, и она подошла так близко к краю, что сердце у меня заколотилось.

– Может, отойдешь от края?

Она развернулась, и я немного расслабилась. По крайней мере, теперь, когда я вижу ее лицо, я могу не беспокоиться, что она прыгнет с крыши. Она открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но губы ее сомкнулись обратно.

– А ты вообще с кем-нибудь обо всем этом говорила? – спросила я. – Похоже, тебе очень надо поговорить.

– Я стараюсь об этом даже не думать, – ответила она. – Но все равно думаю все время. Не могу отключиться. – Она приложила ко лбу кулак и закрыла глаза. – Боже, прости меня. Мы же собирались повеселиться.

– А мы разве не веселимся? Что может быть веселее, чем торчать на крыше заброшенного дома, – серьезно сказала я, и она слабо улыбнулась.

– Послушай… Почему бы тебе не сказать мне, из-за чего ты считаешь себя виноватой? Потом, если захочешь, можешь опять потанцевать с зонтом. Но у нас впереди целая ночь, и это я, твоя подруга, так что можешь рассказать.

Сьюзан отвернулась, прикусив губу и размышляя. Когда она повернулась ко мне, ее лицо затуманила какая-то настороженность. Она была похожа в этот момент на ребенка.

– Если я скажу тебе, то слова уже не вернешь.

Я ничего не ответила, просто смотрела на нее и ждала. Я была уверена, что рано или поздно она заговорит – и, естественно, она засунула руки в карманы и начала.

– Помнишь, я говорила тебе, что попыталась покончить с собой? Ну так вот, доктора хотели позвать соцработников, потому что они считали, что риск суицида остается, но родители отказались. Все в порядке, сказали они, мы с этим справимся. Тогда к нам переехала Сара. Папа перестал меня бить, но лучше не стало. Все было по-прежнему. Никто не говорил о том, что случилось, никто передо мной не извинился. Просто папа больше меня не донимал. И чем дольше это продолжалось, тем мне становилось хуже. Словно единственным отличием было то, что вокруг меня стали ходить на цыпочках, и я была в этом виновата. А потом, одним вечером, я не выдержала. Я услышала, как папа говорит маме: «Однажды она съедет, и мы снова заживем как люди». Словно это я была виновата. Словно проблема была во мне, словно я испортила им жизнь. Так вот, я пошла в кухню, когда он был там один, и… я все испортила. Я могла просто не попадаться ему на глаза, как и следовало сделать. Но я так разозлилась! Это было несправедливо. Мне захотелось его тоже разозлить; я уже тогда понимала, как это тупо, но ничего не могла поделать. Я хотела, чтобы он меня ударил, чтобы они все поняли, кто виноват на самом деле. Я наговорила ему всякого… сейчас и не помню, что именно. Но в том духе, что он жалкий слабак. Самой не верится. Может, это звучит так, будто я запросто говорила ему всякие гадости, но я до смерти его боялась, Кэдди. Я не помню времени, когда не была от него в ужасе. Но тогда я так разозлилась, что перестала бояться. И когда он вышел из себя и ударил меня… звучит адски, конечно, но я была довольна. А потом он ударил меня еще. И не смог остановиться.