– Перед отъездом она сказала, что ты – главная любовь в ее жизни.

Мне надо что-то делать. В доме еще полно соболезнующих, страдания, еды, она стоит и портится на всех столах и прочих поверхностях. Похороны были вчера. Я прохожу через толпу красноглазых людей, вдоль сгорбившихся стен, сереющей краски, падающей мебели, темнеющих окон, изъеденного молью воздуха. Проходя мимо зеркала, я замечаю, что плачу. И не знаю, как остановиться. Это теперь все равно что не дышать. Я теперь всегда так буду. Говорю папе, что сейчас вернусь. Джуд – она срезала волосы, и я теперь едва ее узнаю – хочет пойти со мной, но я отказываю. Она меня из виду не выпускает. Думает, что я теперь тоже умру. Вчера я заметил, что она из своих бредовых соображений подкинула мне в постель грязные коренья. А когда я закашлялся в машине по пути с кладбища, она как обезумела, кричала папе, что надо ехать в неотложку, потому что у меня, наверное, коклюш, я и понятия не имею, что это такое. Папа в болезнях разбирается, так что он ее успокоил.

Я каким-то образом добираюсь до студии этого скульптора. Сажусь на тротуаре и жду, швыряя камушки об асфальт. Рано или поздно ему придется выйти. Хотя бы ума хватило на похороны не приходить. Я все время его высматривал.

А Брайен был. Сидел в последнем ряду со своей мамой, Кортни и Хезер. Но потом ко мне не подошел.

Но какая разница? Все цвета пропали. В поднебесных ведрах теперь только тьма, и она льется на всё и на всех.

Через несколько лет скульптор выползает из двери к почтовому ящику. Открывает крошечную дверцу, достает стопку писем. Я вижу, что все лицо заплаканное.

И он меня замечает.

Пристально смотрит на меня, я на него, и по его взгляду я понимаю, как он ее любит, из него ко мне рвется ураган чувств. Но мне плевать.

– Ты в точности на нее похож, – шепчет он. – Волосы.

А я уже несколько дней думаю лишь об одном: Если бы не он, она была бы жива.

Я встаю, но я сидел так долго, что ноги подкашиваются.

– Эй, – скульптор подхватывает меня, усаживает обратно, рядом с собой. От его кожи идет жар, а еще сильный мужской запах. Я слышу вой, как воют шакалы, потом понимаю, что это я. В следующий миг он уже обнимает меня, и я чувствую, как он трясется, нас обоих трясет, как будто мы оказались за Полярным кругом. Он прижимает меня к себе, потом сажает на колени, обнимает, его слезы падают мне на щеки, а мои – ему на руки. Мне хочется, чтобы он меня проглотил. Я хочу жить в кармане его халата. Хочу, чтобы он меня вечно так качал, как будто я маленький, самый маленький мальчик на свете. И у него это так хорошо получается. Словно мама внутри него, и она говорит ему, как меня утешить. Почему он один это может? Почему она только внутри него?