Ведь Дражайшая – это она.

Я поворачиваюсь к Ноа, пытаясь обрести дар речи.

– Но ты же сказал… – Это все, что мне удается. Через какое-то время я пробую снова: – Ты сказал, что… – И все равно не могу закончить. Удается выдавить лишь одно: – Ноа?

Вот что он от меня скрывал.

– Прости, Джуд! – кричит он. И тут он как будто бы по-настоящему вырывается из камня, и когда душа возвращается в тело, его спина изгибается, он заводит руки за спину и продолжает: – Она поехала к папе, чтобы попросить его развестись, чтобы можно было выйти за… – Он поворачивается к Гильермо и смотрит ему в глаза. – За вас.

Гильермо разевает рот. И произносит мои же слова.

– Ноа, но ты же сказал… – Его взгляд мог бы прожечь дыру в граните. – Ты сказал, что… – Ноа, что ты наделал? Видно, что Гильермо пытается не показать свои чувства на лице, скрыть от нас то, что распускается в каждой клеточке его существа, но из него все равно льется она, радость, хотя и очень запоздалая.

Она сказала «да».

Мне надо бы валить отсюда. Подальше от них всех. Это чересчур. Слишком для меня много. Мама – Дражайшая. Глиняная женщина, вырывающаяся из груди глиняного мужчины. Каменная женщина, которую Гильермо творит снова и снова. Обесцвеченная женщина без лица на картине с поцелуем. Ее тело крутится и вертится, поворачиваясь так и сяк на стенах студии. Они любили друг друга. Они были разрезанными! И она не собиралась просить папу к нам вернуться. Мы никогда бы не стали снова семьей. И Ноа все это знал. А папа – нет! Наконец я понимаю, почему у него вечно недоумевающее и озадаченное лицо. Он годами пытается решить в голове это уравнение, а оно никак не сходится. Неудивительно, что он столько обуви сносил за это время!

Я иду на заплетающихся ногах по тротуару, солнце слепит, я перебираюсь от машины до телефонного столба, стараясь сбежать от правды, от тех неистовых чувств, что гонятся за мной. Как она могла поступить так с папой? С нами всеми? Изменщица. Она сама такая! И не в хорошем смысле, не просто дерзкая. Тут мне в голову приходит другая мысль. Вот почему после маминой смерти Ноа твердил, что я не могу понять его переживания, что я не знаю маму так, как знал он. Теперь понятно. Он был прав. Я не представляла, что она такая. Брат говорил это не из жестокости. Не пытался присвоить ее всю себе. Он защищал ее. И папу, и меня. Он защищал нашу семью.

Я слышу неистовый топот за спиной, он меня догоняет. Я резко разворачиваюсь, я знаю, что это он.

– Ты нас защищал? Поэтому соврал?

Брат протягивает ко мне руку, но не касается. Его руки – как обезумевшие птицы.