Мы дышим громко, часто, синхронно.

– Я не знала, – шепчу я, едва успев, прежде чем он прижался ко мне губами, крепко и напористо. На них несдержанная эмоция, которая пробуждает то, что во мне умерло, высвобождает что-то дерзкое, бесстрашное, крылатое.

Тыдыщ, блин.

– Мне конец, – шепчет Оскар мне в волосы, в шею, – полный пипец… – А потом отстраняется, и я вижу его сверкающие глаза. – Ты сотрешь меня с лица земли, да? Я это знаю. – Он смеется еще более раскатисто, чем всегда, и в его лице появляется что-то новое, какая-то открытость, может, свобода. – Ты уже это сделала. Ты только посмотри на меня. Что это за пацан? Я тебя уверяю, этого взрыва еще никто не видел. Даже я сам. И я того, что сейчас сказал, с Ги не обсуждал, конечно! Просто мне надо было тебе в этом признаться. Ты должна знать, что я никогда до этого, – он делает взмах рукой, – не давал своей крыше съехать. Даже близко не бывало. Я не из таких, у кого ее срывает. – Это значит, что он ни разу не бывал влюблен? Я помню слова Гильермо о том, что Оскар предпочитает делать больно, прежде чем поранится сам, что никого близко не подпускает. А со мной он не может держать дистанцию?

– Оскар… – начинаю я.

Он берет мое лицо в руки.

– После того как ты ушла, с Брук ничего не было. Ничего. Когда я рассказал тебе о маме, мне стало фигово, и я повел себя, как полный дебил. Как трус – наверное, эту похвалу из уст Ги ты услышала. Похоже, я до этого пытался все испортить… – Оскар смотрит в окно, на черный мир за пределами моей комнаты. – Я все думал о том, что показал тебе свое уязвимое место, какой я на самом деле, и ты…

– Нет! – Я знаю, о чем он. – Наоборот. Я стала ближе к тебе. Но я тебя понимаю, я тоже думаю, что, если бы люди меня узнали, они бы ни за что меня…

– А вот я бы тебя… – перебивает Оскар.

От этих слов перехватывает дыхание, меня заливает ярким светом.

Мы одновременно тянемся друг к другу, обнимаемся, сцепляемся, прижимаемся, но в этот раз не целуемся, вообще не шевелимся, просто крепко держимся друг за друга. Идут секунды, великое множество секунд, а мы все так и стоим, словно от этого зависит вся наша жизнь, или, может, мы цепляемся за жизнь. Бесконечно бесценную жизнь.

– Поскольку ракушка теперь у тебя, – говорит он, – думаю, мне далеко лучше не отходить.

– Так вот почему ты мне ее отдал!

– Да, таков был мой зловещий план.

Хотя это казалось невозможным, но Оскар прижимает меня еще ближе к себе.

– Мы как «Поцелуй» Бранкузи, – шепчу я. Это одна из самых романтичных скульптур во всем мире: мужчина с женщиной, сжатые воедино.