– Я не знаю, почему я так сделал, может, пытался вас с папой защитить или просто не хотел, чтобы это было правдой. Я не хотел, чтобы она была такая. – Он покраснел, взгляд черных глаз просто неистовый. – Я знаю, что она была против обмана. Мама бы хотела, чтобы я сказал правду, но я не смог. Я ни о чем не смог сказать правду. – Брат смотрит на меня очень виновато. – И поэтому я избегал тебя, Джуд. – Как мы с ним могли так погрязнуть в тайнах и лжи? – Мне оказалось намного проще слиться с другими, чем быть собой, иметь дело с… – Он замолчал, но я понимаю, что это не все, что Ноа собирается признаться в чем-то еще. Я снова вижу его таким же, как в студии, как будто он рвется из камня. Это побег из заточения. – Наверное, я соврал, потому что не хотел оказаться виноватым, – продолжает брат. – Я в тот день застал их вместе. Следил за ней и увидел. И она поэтому поехала. Поэтому. – Он плачет. – Не Гарсия виноват. Я обвинил его вместо себя, но я-то знаю, что виноват я. – Брат хватается за голову, словно чтобы ее не разорвало. – Перед отъездом я сказал маме, что ненавижу ее, Джуд, прямо перед самым отъездом. Она заплакала. Ей не следовало никуда ехать. Я так на нее разозлился…

Я беру его за плечи.

– Ноа… – Ко мне вернулся голос. – Ты не виноват. Не виноват. – Я повторяю эти слова до тех пор, пока не становится видно, что он услышал и поверил. – Никто не виноват. Просто так случилось. С ней случилась беда. С нами всеми она случилась.

Пришла моя очередь. Меня толкает вперед, вон из кожи от осознания, насколько ужасно… маму вырвали из моей жизни в тот самый момент, когда она была мне нужна, как никогда, и ее бездонная безусловная любовь, которая защищала меня от всего, а меня лишили ее навсегда. И я отдаюсь этой страшной боли, перестаю от нее бежать, перестаю говорить себе, что мама любила только Ноа, перестаю воздвигать преграду из страхов и предрассудков, перестаю делать из себя мумию многочисленными слоями одежды и падаю лицом вниз от толчка захороненного на два года горя, и во мне наконец прорываются десять тысяч океанов боли…

И я поддаюсь. Я даю своему сердцу разбиться.

А рядом Ноа, сильный и устойчивый, он меня подхватывает, помогает во всем этом устоять и следит за тем, чтобы со мной ничего не случилось.

Мы отправляемся домой подлинной, петляющей по лесу дороге, у меня по лицу текут слезы, а изо рта – слова. Бабушка была права: разбитое сердце – открытое сердце.

– Тогда много чего происходило, – говорит Ноа. – Не только это. – Он машет рукой в сторону студии Гильермо. – Со мной тоже.