Я смотрю вверх. Воздух мерцает от света. Весь мир светится.

Может, я все это себе вообразила? Ну разумеется.

– Ты это чувствуешь? – спрашивает Ноа.

Мы – парашюты.

Не вообразила.

Кстати, да – не только в искусстве, но и в жизни есть волшебство. Ух ты!

– Идем, – говорит Ноа, и мы бежим в лес вместе, как раньше, и я прямо вижу, как он потом это нарисует: секвойи склонятся вниз, цветы раскроются, словно двери домов, приглашающие нас войти, ручеек потечет за нами изгибающимся потоком цвета, а наши ноги окажутся в нескольких сантиметрах над землей.

А может, так: лес как зеленое пятно у нас над головами, а мы лежим на спинах и играем не на жизнь, а на смерть.

У него камень. У меня ножницы.

У меня бумага. У него ножницы.

У него камень. У меня бумага.

Потом мы, счастливые, сдаемся. Это новая эпоха.

Ноа смотрит в небо.

– Я не злюсь, потому что я с легкостью мог бы так же поступить с тобой, – говорит он. – Да я и поступал. Просто в меньших масштабах. Но много-много раз. Я же знал, каково тебе было в музее и когда мы с мамой выходные проводили вместе. Знаю, что ты все время чувствовала себя брошенной. Я помню, как я не хотел, чтобы она увидела твои скульптуры. И я позаботился об этом. Я всегда боялся, что ты лучше меня и что она это увидит. – Брат вздыхает. – Мы таких дел наворотили… Оба.

– Но все же ШИК был для тебя…

Ноа меня перебивает:

– Иногда казалось, что одной мамы просто мало.