— Как ты думаешь, кто-нибудь из твоих людей мог совершить это убийство?

— Представления не имею. Никого из них тогда не было дома.

«Да, — подумал Аврелий, — убийца всегда действовал под вечер, когда весь Рим, бедные и богатые, свободные граждане и рабы возвращались домой из терм после ежедневного омовения…»

— Расскажи мне о Скаполе. Мы повсюду ищем его.

— Сатурний одолжил мне садовника, когда я завела питомник, потому что у меня было только двое слуг, кроме мальчика и Никомеда. Потом появился Теренций, который стал выполнять обязанности управляющего.

— И дорогого друга, — добавил Аврелий, произнеся эти слова так, что за ними не улавливалось никакого подтекста.

— В самом деле, он дорого стоил. Муж купил его в Греции, когда ездил туда по делам.

— Наверное, заплатил за него целое состояние. Таких триклинариев, умеющих управлять большим домом, немного найдётся, — заметил патриций, задумавшись, как торговец кожей, уж точно не самый богатый человек, мог позволить себе приобрести такого ценного раба.

— Что касается Скаполы, Сатурний держал его у себя только потому, что в прошлом тот спас ему жизнь, отчего и повредил себе ногу, и был очень рад послать его ко мне. Я всегда была довольна им, и когда твой секретарь пришёл и предложил продать его, я сразу же согласилась.

Аврелий вскипел гневом: выходит, этот обманщик Кастор знаком с Ариониллой и специально посоветовал принарядиться, прекрасно зная, что патрон едет не к пожилой даме!

— Но где он теперь, я не представляю. Накануне ушёл в седьмом часу, сказал, что вернётся на следующий день, но с тех пор я его не видела, — сказала женщина, ничего больше не добавив, чтобы стало ясно — разговор окончен.

Аврелий помялся, не торопясь откланяться. Он находил Фульвию очень привлекательной и надеялся, что она предложит ему остаться на ужин, по опыту зная, что после насыщения едой и вином обычно легко переходят к другим, более интимным удовольствиям.

Нерешительность патриция не ускользнула от матроны, которая, как женщина мудрая, давно заметила, что вызвала интерес гостя. Тем не менее приглашения не последовало.

— Так не забудь про Теренция! — напомнила она ему на пороге.

— Ты в самом деле решила купить его? Он ведь может дорого стоить, — предупредил сенатор нарочито двусмысленно.

— У меня есть деньги, чтобы заплатить за него, — резко ответила она.

— Боюсь, что нет. Я хочу за него пятнадцать тысяч сестерциев, — запросил Публий Аврелий.

Фульвия рассердилась, но быстро скрыла своё раздражение подобающей случаю улыбкой:

— Это чрезмерная цена, сенатор. Ты прекрасно знаешь, что столько он не стоит.

— Тогда обойдись без него. Теренций настоящий мастер своего дела, умеет организовать застолье в большом домусе, а ты ведёшь очень замкнутый образ жизни, и тебе совсем не нужен такой триклинарий. Могу уступить тебе другого, который стоит много меньше, при этом отдам в придачу Скаполу, — предложил патриций, бравируя наивной простотой.

— Мне нужен он! — настояла Фульвия Арионилла.

— По глубоко личным причинам, я так понимаю? — вкрадчиво поинтересовался сенатор.

— Достаточно личным, чтобы они тебя не касались! — ответила вдова, покраснев.

— Цена, которую я назвал, окончательная. Вале![77] — развёл руками патриций, выход я из дома.

— Подожди! — догнала его Фульвия, и Аврелий остановился, готовый вернуться.

Женщина подошла к нему почти вплотную.

— Уверена, мы с тобой сумеем договориться, — вкрадчиво прошептала она и, закрывая дверь, бросила на него многообещающий взгляд.

XXV ЗА ТРИ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

XXV

ЗА ТРИ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Парис, ты осмотрел всю обувь? Всех слуг без исключения?

— Да, патрон, осмотрел три раза подряд, — терпеливо вздохнул управляющий. — Пятьдесят пар из них имеют знак Сеттимия. На некоторых старых видна буква «С», крест или ровная линия, но большинство вообще не имеют никакого клейма.

Аврелий вздохнул, жестом отпуская управляющего.

Парис, однако, не уходил.

— Мне нужно поговорить с тобой, хозяин. Дело очень важное, — уважительно и решительно произнёс он. — В этом доме стало невозможно жить. Слуги с недоверием смотрят друг на друга и всего опасаются. Вчера Тимон едва не набросился на Ор-тензия, когда тот шёл ему навстречу с ножом для нарезки жаркого. Филлвда боится оставаться одна и перебралась вместе со своей постелью в комнату к другой служанке. Ганимед каждый день ссорится с Агатонием из-за того, что тот будто бы хочет перерезать ему горло и заменить его у Азеля. Даже Фабеллий, который и мухи не обидит, спит теперь с заточенным кинжалом под подушкой.

— Смерть Модеста потрясла всех, и никто не чувствует себя больше в безопасности, — признал Аврелий. — Я сам удивляюсь, когда наблюдаю за вами, слугами, и спрашиваю себя, кто в этом виноват. Но мы должны быть сильны и едины.

— Именно это я и пытаюсь объяснить тебе, патрон. Мы стараемся пережить этот трудный момент, не нарушая добрых традиций нашего дома, но это никак не получится, пока среди нас находится тот, кто сеет раздор.

Патриций повёл бровью, опасаясь услышать именно то, что предполагал.

— С некоторых пор слуги стали жаловаться на пропажу личных вещей, а вчера Нефер прибежала ко мне в отчаянии оттого, что не находит жемчужное ожерелье, которое ты ей подарил. Мы обнаружили его в комнате Делии вместе с книгой, которая принадлежит тебе, — сказал Парис, передавая Аврелию свиток Посидония.

— Выходит, Делия брала не только книги, но совершала самые настоящие кражи…

— Так дальше продолжаться не может, хозяин. Эта сумасбродная девица творит такое, что ни за что не сошло бы с рук никому другому из нашей семьи. Даже самые терпеливые слуги уже недовольны тем, что она демонстрирует своё превосходство. И я, как ответственный за твоих слуг, настаиваю: ты должен предпринять какие-то меры!

— Что ты имеешь в виду, Парис? — нахмурился Аврелий.

— Знаю, что это противоречит твоим принципам, патрон, но ты просто обязан наказать её, иначе все остальные перестанут доверять тебе.

Аврелий сжал губы в нерешительности: унизить наказанием, ударить плёткой по гордой спине, заставить чудесные губы застонать и закричать…

— В этом доме рабов не бьют, Парис. Ты прекрасно знаешь, что мы никогда не применяли подобные методы: плётка уже много лет без дела висит на стене, и будет висеть так до тех пор, пока её кожа не рассохнется от времени и не рассыплется в прах. Я хочу жить среди верных слуг, а не среди врагов, замышляющих против меня предательство и месть!

— Но именно твои рабы просят об этом, патрон. Никто и никогда здесь ещё не вёл себя так, как Делия: ни с кем не разговаривает, ни с кем не дружит, держится вызывающе.

Сенатор хотел было смягчить нарисованную управляющим картину, но тот опередил его и, собрав всё своё мужество, сказал то, что давно уже вертелось у него на языке.

— Хочешь знать правду, хозяин? Если Делия посмела присвоить эти вещи, то сделала это лишь потому, что знает — ты потворствуешь ей!

— Но я никогда… — хотел было возразить Аврелий.

— Да нет, патрон, признайся, что это так! Делаешь вид, будто не замечаешь её проступков, лжёшь, чтобы избавить от наказаний, позволяешь говорить с тобой как с ровней… Ты только представь, что станут думать другие!

Патриций замолчал, размышляя. Всё-таки он вынужден признать, что в словах управляющего есть доля правды.

— Ты хозяин, и твоя воля — закон, согласен.

Но твои слуги всегда любили тебя, потому что ты неизменно был справедлив с ними. Ты отец семейства и не можешь допустить, чтобы одна, пусть даже вызывающая твою личную симпатию рабыня нарушала мир во всём доме. Обычно ты позволял мне самому решать все вопросы, связанные со слугами, патрон. И сейчас я считаю, Делию нужно подвергнуть показательной порке, чтобы все поняли — в этом доме нет двойных стандартов. И важно, чтобы это распоряжение исходило от тебя, — подчеркнул управляющий. — Я могу идти?

Патриций неохотно кивнул, ничего не ответив. И пока Парис с поклоном пятился, удивляясь в глубине души, что осмелился обратиться к хозяину с такими речами, Аврелий в сильнейшем волнении схватился за голову: выходит, он дошёл уже до того, что не замечает своих слабостей?

Он защищал Делию, предоставил ей свободу действий, притворившись, будто не видит, что её поведение оскорбляет других рабов и что она просто в открытую издевается над общим стремлением жить в мире и согласии.

Сенатору казалось, будто он понимает, что заставляло его потворствовать Делии. Постоянно находясь в окружении множества угодливых льстецов, он восхищался мужеством этой женщины, её твёрдостью, упрямой независимостью. И вовсе не влечение к Делии побудило его относиться к ней слишком снисходительно, попытался он убедить себя.

Но вспомнив, как Делия вырывалась из его объятий и какими горячими они были, какой взрыв желания он испытал, когда девушка оттолкнула его… он понял, что ошибается.

«Мудрец, — повторил он себе, — никогда не должен уступать страсти: желание следует подавлять, как боль, пока не будет достигнута наи-высшая свобода от человеческих потребностей.

Мудрец — единственный действительно свободный гражданин, потому что он не раб даже самого себя: ценит радости, но не зависим от них; любит жизнь, но смерть не пугает его».

На какой-то момент ему показалось, будто каменный Эпикур посмотрел на него со своей мраморной гермы[78] с немым укором, словно напоминая, что путь к мудрости долог и тернист.