— Губит себя, несчастный!.. — бормочет он с легким презрением и пытается углубиться в лежащие перед ним бумаги.

— Скверно, что мне не удается найти ему другую компанию, — возвращаюсь я к тому же. — Говорил там, чтобы им занялись по молодежной линии... Ребята пошли к нему, пробовали увлечь его чем-нибудь, но он на в какую — совершенно некоммуникабельный. То ли от природы, то ли стал таким — но абсолютно некоммуникабелен. А когда человек один...

— Когда человек один?.. — сердито прерывает меня Борислав. — А ты пробовал прикинуть, сколько в этой жизни ты был один? Не дней и не месяцев, а сколько лет?

— Ну вот еще... Сейчас ты начнешь мерить этого паренька на свой или на мой аршин! Нас с тобой профессия обрекала на одиночество.

— Причем тут профессия? Все дело в характере, — так же сердито возражает мой приятель. — Малому уже двадцать один год, а у него все еще не сложился характер.

Борислав яростно сосет мундштук и опять склоняется над бумагами. Я тоже пытаюсь сосредоточиться над своими досье, теми самыми, которые я получил из ведомства генерала Антонова и которые касаются целой галереи типов, начиная с уже упомянутого советника по культуре Томаса и кончая группой наркоманов болгарского происхождения.

Скоро год как я сижу в этой тихой и чистой служебной комнате: голые оштукатуренные стены, огромный шар молочного цвета, свисающий с оштукатуренного потолка, широкое окно, закрытое полупрозрачными белыми шторами. Обстановка своей скучной белизной напоминает больничную палату, и я чувствую себя совсем как больной, которого заперли здесь на длительное, очень длительное лечение, исход которого весьма проблематичен.

Когда Борислав вызволил меня из той западни в Копенгагене и мы прибыли сюда, я был в таком состоянии, что даже толком не воспринимал, как проходят дни, и даже, кажется, не давал себе отчета в реальности обстановки, иными словами, все вокруг меня выглядело так, словно меня и это «окружающее» разделяли какие-то полупрозрачные, слегка качающиеся шторы — вроде тех, что сейчас на окне. Со стороны я, быть может, и не казался таким законченным идиотом, во всяком случае, на обращенные ко мне вопросы давал в общем и целом осмысленные ответы и делал что мне велели. Но все, что меня окружало, я видел как-то смутно, а голоса шли вроде бы очень издалека, и единственное, что я видел вполне ясно, до отвращения ясно, были физиономии и фигуры недавнего кошмара.

Борислав снова уехал по какому-то заданию, а мне предложили длительный отпуск, однако после пережитого там одиночества мысль о том, что я останусь один в своей холостяцкой квартире или окажусь в каком-нибудь доме отдыха, прямо-таки страшила меня. Мне казалось, достаточно еще одной дозы одиночества, пусть самой небольшой, и мною займутся психиатры. Поэтому я стал ходить на службу, а после работы допоздна засиживался у того или иного сослуживца, и мне было решительно все равно, чем я буду заниматься после ужина — смотреть телевизор, возиться с детворой или играть в карты. Возвратившись наконец в, свою пустую квартиру, я старался скорее лечь в постель, чтобы уснуть и не думать о прошлом, хотя не думать о нем я не мог, а когда все же переставал о нем думать, пережитое начинало мне видеться во сне.