Кажется, идем уже три часа, а впереди никаких признаков монастыря. Спуск, подъем, спуск, подъем… Начинаем справляться у встречных всадников, едущих на ослах: скоро ли Нагоричане.

– Има едан сат, – отвечают нам с осла отец и сын. Но проходит указанный час – «сат», а все по-старому: поля и поля.

– Близко Нагоричане? – спрашиваем у группы женщин, жнущих хлеб возле дороги.

– Има два сата, – конфузливо прикрывая рот, глухо отвечает старшая. A младшие, по обычаю страны, стараются отвернуться от мужчин, хотя, я уверен, они уже успели заметить, что самый интересный из нас безусловно художник – барон Николай Богданович227. У него франтоватый чистый белый воротничок и нет пиджака: один только галстух поверх нижней рубашки.

Прошли и те два часа, которые были указаны македонками. Но вместо деревни – опять подъем и вслед за ним хороший спуск в пустую долину.

– Сколько сат до Нагоричан? – спрашивает, наконец, встречных солдат изнеможенный председатель.

– Има едан сат.

После этого ответа мы ясно чувствуем, что основательный привал необходим. Бросаем на землю пальто, чемоданы, ящики. Разлеглись, стараясь не прикасаться руками к земле, которая обжигает кожу, как хорошо нагретая кухонная плита. И начинаем в лице генерала, ведшего нас по пятиверстной карте, укорять Генеральный штаб в оторванности от жизни и метафизичности.

– Погодите, господа, погодите, – успокаивает нас генерал. – Вот как только увидим слева триангуляционный пункт – значит, дело в шляпе: останется всего пять верст.

– Довольно триангуляции! – нервно восклицает, вдруг, Сергей Иванович, поднимаясь с земли. – Я с самого начала слышу о триангуляционном пункте! Скажите нам прямо, по-человечески: сколько осталось?

– А, вот, сейчас… В спичке два дюйма…

Генерал стал измерять расстояние и определять по горизонталям, сколько еще спусков и подъемов до деревни. А мы, лежа возле дороги, увидели, как вдали с шоссе взметнулось к небу густое облако пыли, точно поднятое внезапно образовавшимся смерчем, и быстро стало приближаться.

– Смотрите, господа, смотрите!

Смерч через несколько минут исчез внизу, под спуском, затем послышался гул, и перед нами вырос громоздкий грузовой автомобиль, в котором сидели цыгане. Улыбающиеся черномазые рожи глядели сверху, проносясь по шоссе; мы видели в руках пассажиров скрипки, контрабас; и стало почему-то очень обидно.

Среди нас – два профессора университета, один камер-юнкер, один барон, три преподавателя, два журналиста, один поэт, три художника, генерал… И мы все сидим у дороги живописным табором, шумною толпою, можно сказать, по Македонии кочуем. А цыгане едут мимо нас в автомобиле, и какой-то Алеко нагло машет с машины рукой камер-юнкеру и поэту.