Морозы в Небраске крепчали. 1 января нового, 1879 года капитан Уэсселс созвал очередной совет. «Если вы позволите нам остаться, мы сделаем все, что потребует от нас Великий Отец, – пообещал Дикий Кабан. – Мы будем жить как белые, работать, носить такую же одежду, как они. От нас не будет бед». Тупой Нож тяжело заболел, но даже болезнь не поколебала его решимости сопротивляться возвращению на Индейскую территорию. «Мы окажемся там, только если вы придете с палицей, размозжите нам голову, вытащите нас отсюда волоком и доставите туда наши трупы», – заявил он. Он не догадывался, насколько безжалостные меры собирается применить к ним Джордж Крук, которого они считали своим другом[380].

Столкнувшись с шайеннской «несгибаемостью», как он ее назвал, Крук решил взять их измором – либо голодом, либо холодом. Поэтому 3 января 1879 г. капитан Уэсселс не выдал им ни еды, ни дров, рассудив, что это будет гуманнее, чем «разносить здание полевыми орудиями». Шайенны не дрогнули. Пять дней спустя Уэсселс перекрыл водоснабжение бараков. Он уговаривал индейцев выпустить детей, обещая о них позаботиться. Внутри бараков шел передел власти – ее захватили молодые воины. «Они съедят своих детей, – крикнул из окна один из воинов, как свидетельствуют очевидцы, – а когда доедят их, то съедят женщин, и убеждать их бесполезно: они скорее умрут, чем вернутся на юг». Уэсселс приказал заколотить и перегородить цепями двери бараков. На следующий день он взял Дикого Кабана в заложники. Это был серьезный просчет. Арест Дикого Кабана не только не сломил волю шайеннов к сопротивлению, а, наоборот, убедил их, что спастись можно только бегством[381].

На закате 9 января северные шайенны начали готовиться к побегу из бараков. Занавесив окна одеялами, они оторвали половицы под плитой, где в тайнике хранили десяток ружей и пять револьверов, собранных из отдельных частей, которые женщины и дети пронесли на себе либо как украшение, либо под одеждой. На всех у них имелось лишь несколько патронов. Воины раскрасили лица и надели остатки боевого облачения, которые у них еще сохранились. В бараках собралось 125 шайеннов, 44 из них были мужчинами боевого возраста. Увидеть рассвет никто из них почти не надеялся. «Да, нам придется погибнуть, – говорили они друг другу. – Но мы умрем не под замком, как собаки, мы умрем в прерии, мы умрем сражаясь».

Снаружи столбик термометра застыл примерно на отметке –15 градусов. Толщина снежного покрова тоже составляла сантиметров пятнадцать, в безоблачном небе сияла полная луна. В 10 часов вечера шайенны выбили окна в бараках и застрелили ближайших часовых. Полуголодные, обезумевшие от жажды, в примерзшей к телу одежде, индейцы ковыляли к мосту через реку Уайт. Несколько человек остановились зачерпнуть воды и были застрелены с берега. Перейдя мост, оставшиеся шайенны, шатаясь, двинулись к гряде песчаниковых утесов в полутора километрах от форта. Пять воинов составили арьергард, чтобы отбиваться от роты поднятых по тревоге солдат, одетых только в зимнее исподнее. Все пятеро были убиты. Одна шайеннка сравнила эту погоню с забоем скота: ее соплеменники «падали замертво под пулями, один за другим, прямо на ходу». Остальным офицеры, вставшие у подножия гряды, приказали сдаться. Когда те отказались, солдаты изрешетили их пулями. 26 шайеннов погибли, еще 30 были ранены.