* * *

Шарли видел фотографии Рима в журнале, но не обратил на них внимания; черно-белые снимки плохо передавали масштаб и перспективу. Однако, приехав туда с Розеттой, мальчик был поражен необъятностью площадей и множеством церквей – практически на каждом перекрестке – с барельефами и вычурными украшениями на фасадах, с многочисленными скульптурами в нишах или на карнизах. От уличной сутолоки у него закружилась голова; поток машин, рычащие мотороллеры, шныряющие между ними; беспорядочные гудки клаксонов – все это оглушало его. Теперь Алжир казался ему сонным провинциальным городком.

Но больше всего его поразили древние обелиски, на которые никто не обращал внимания: они выглядели так, словно город когда-то был захвачен египтянами. Розетта на время стала гидом и рассказывала ему о событиях, происходивших на этих улочках в течение многих столетий, о преступлениях и вековой вражде знатных римских семей. Прохлада и тишина церковных нефов давали им передышку. Шарли путал имена святых, над его головой было так много фресок с падшими ангелами; он чувствовал себя беспомощным перед этим изобилием персонажей и фантасмагорией красок. Он предпочитал сокровища ризниц: вычурные распятия из слоновой кости, дароносицы из перегородчатой эмали, мраморные драпировки на статуях, похожие на ткань, – вся эта роскошь завораживала. Трагизм Пьеты[212] потряс его; стойкость мучеников (это ли не доказательство Божественной любви?!) вызывала восхищение. Страх исчезал, плоть не чувствовала боли, кровь переставала течь, они с надеждой смотрели на небо. Однажды утром Розетта повела его на Форум, но пошел дождь, а зонта с собой не было; тогда она предложила Шарли пойти в музей, но руины интересовали его больше; дождь разогнал туристов, они единственные бродили среди поверженных храмов по полю, усеянному каменными обломками. А потом, укрывшись под навесом, наблюдали за действиями десятка мужчин и женщин, которые, сидя на корточках, ложками выкапывали из земли какие-то черепки и осторожно очищали их кисточками.

Семья Розетты приняла Шарли как родного сына; у него была своя комната, ключи от квартиры. Каждое утро Анжела, мать Розетты, спрашивала, какое блюдо ему приготовить, кое-как произнося несколько слов по-французски; от нее он узнал первые итальянские слова; они вместе ходили на рынок, он нес тяжелые корзины с фруктами и овощами, помогал их чистить и резать, следил за приготовлением оссобуко[213] по-римски. Анжела давала ему пробовать: смотри, как это вкусно! Она показала ему место рядом с храмом Адриана, где продавали самое лучшее мороженое в городе; они простояли в очереди пятнадцать минут, зато Шарли впервые попробовал страчателлу[214], его только расстроило, что он не смог выразить свое счастье по-итальянски. Шарли не понимал, почему Розетта так яростно отказывается походить на свою мать. Она показала ему места, о которых не знал ни один турист, вдали от шумного центра; чтобы попасть туда, нужно было идти пешком несколько часов, а потом бесконечно долго подниматься на холм, зато на вершине их ждал захватывающий вид: великолепный город в обрамлении пиний. А еще Розетта водила его ужинать к Тестаччо, в тратторию, расположенную возле скотобоен. Она часто встречала старых друзей, с которыми не виделась долгие годы, и тогда болтала с ними часами, а Шарли не понимал ни слова. Шли дни; они уже порядком устали от беготни по городу и испепеляющей жары. За три дня до возвращения они сели в своей любимой траттории, заказали пиццу и кувшин охлажденного «марино»[215], и Розетта, грустно улыбнувшись, произнесла: