Пытаюсь успокоиться, но рука со свечой дрожит так, что огонек пляшет.

– Ну что же, – печально говорит Ника. – Мы ведь понимали, как все будет… Меня они тоже ославили как наркоторговку. А Костамо – как пьяницу и дебошира. А Сашу-Пашу – как извращенца… И еще сказали, что мы – террористы, захватили детей в заложники…

Пытаюсь представить, что пережила Ника и вообще – что происходит за стенами хосписа, и начинает казаться, что вокруг больше нет привычного мира, а есть какие-то змеиные джунгли, которые подступают все ближе, хотят оплести, задушить, сожрать…

– Знаете, до сих пор не верю, что мне удалось вырваться, – говорит Ника, – это и есть то самое чудо, за которое я должна благодарить. Откуда ни возьмись появился человек – тамошний доктор. И вывел меня. Представляете – в костюме монашки!.. Отец Глеб, – перебивает себя Ника, – кажется, вы не слушаете. Я понимаю, вам сейчас не до моего чудесного спасения, но… Ведь мы все делаем правильно, да?..

Ника осторожно вытаскивает из моего кулака свечу – расплющенную, догоревшую до самых пальцев – и гасит, подув на нее.

– Ника, милая… – я отрицательно мотаю головой. – Не думайте, что я вас не слушал… Конечно, эта ложь обо мне… Наверно, для меня ничего не может быть хуже такой лжи, но… Вы правы, давайте вопреки всему верить, что все делаем правильно… И что те, кого вы сейчас благодарили за помощь, тоже видят это…

– Ладно, давайте. – По ее губам пробегает печальная улыбка. – Давайте, если от этого будет легче. Главное, чтобы это не оказалось самообманом… – Ника устало трет глаза. – Я сегодня еще не ложилась. До полуночи работала, моталась с капельницами. Потом сидела с Марией… Знаю, что вы молитесь за нее, спасибо…

– За это не нужно говорить «спасибо», мне по-другому нельзя. Если бы я умел ставить капельницы – ставил бы капельницы. Я знаю молитвы – вот и молюсь… А если бы умел то, что умеете вы, – вырывается у меня…

Ника качает головой:

– Не надо, отец Глеб. Вы не знаете, о чем говорите…

Смотрю на Нику. Ее синяки заметно побледнели. Впервые замечаю, какая она еще юная, совсем девчонка…

– Отец Глеб, я еще хотела спросить… Вы, кажется, были первым, кто увидел Марию без сознания у Алешиной кровати?..

– Да, так получилось, – говорю я. – В ту минуту я еще не знал, что вас арестовали. Заглянул в Алешину палату. Там был полумрак, шторы задернуты, и я не сразу понял, кто лежит на полу. Потом смотрю – Мария Акимовна. Она лежала на спине. Я наклонился к ней. Показалось, она не дышит. В палате все было разбросано. Алешина подушка, одеяло, даже пеленка, которая была под ним, – все валялось на полу. Но сам Алеша спал, тихо, спокойно… Вообще, я мало что запомнил, потому что испугался за Марию Акимовну, не понимал – жива ли она. Побежал за помощью… Да. Еще одна странная деталь, из-за которой я подумал, что кто-то пробрался в хоспис и отравил ее. На полу валялся пластиковый стакан, и в нем были остатки какой-то жидкости – странной, мутно-белой. Помню, этот стакан бросился мне в глаза, потому что прямо на него падала полоска света сквозь щель в шторах… Дина и Яков Романович потом так и не смогли понять, что это была за жидкость. Дина Маратовна сказала, что похоже на разбавленное молоко. Но откуда оно взялось в Алешиной палате?.. Алеша был очень слаб и долго спал – как обычно после приступа… Но когда это все случилось, они оставались вдвоем не больше четверти часа. Таких коротких приступов не бывает. Значит, я думаю, Алешина боль опять перешла к Марии и сделала с ней такое… Ника, вы сейчас были у нее. Как прошла ночь? Есть хоть что-то обнадеживающее?..