– Нет. Всё как вчера: показатели неплохие, а в сознание не приходит. Смотришь на нее, кажется – вот-вот проснется. Но не просыпается… Ну почему меня не было с ними!

Ника долго молчит, смотрит в пол. В храме тихо-тихо. Слышно не только как потрескивает догорающая свеча, но даже, кажется, слышно эхо от этого потрескивания – призрачное, невозможное, но все же различимое.

– Знаете, отец Глеб, – наконец тихо произносит она. – Не могу отогнать мысль, что ошиблась, что все сделала не так… По сути, какой смысл гробить себя здесь, пытаясь помочь этим детям, которые все равно умрут. Я могла бы помогать другим – тем, у кого не безнадежные диагнозы. Могла бы реально спасать кого-то, давать шанс пережить боль и выздороветь… И вот будто в капкан попала и не могу отделаться от чувства, что это какая-то напрасная, бессмысленная жертва…

Теперь уже я осторожно вытаскиваю измятую свечку из ее пальцев и ставлю на ближайший подсвечник. Беру ее руку в свою, чувствую капли воска на ее пальцах. Ника не противится, только смотрит на меня грустно и немного удивленно, будто не вполне понимает, что означает этот жест. Потом все же мягко убирает руку.

– Ника, – говорю я, – по христианскому календарю сейчас как раз самые тревожные дни, когда одолевают мрачные мысли…

– А, вот как… То-то меня эти мрачные мысли в тюрьме прямо замучили. Хотя, наверное, какие еще мысли могут прийти в тюрьме…

Она задумчиво трогает ссадину на запястье – след от слесарных кусачек, которыми Яков Романович вчера снимал с нее наручники. Случайно я стал свидетелем этой процедуры, когда пришел к главврачу на перевязку. Видел, как ему пришлось с силой подсунуть кусачки под браслет наручников, впившийся в худую и хрупкую Никину руку. Он сжимал кусачки так, что сопел и краснел от натуги. Я понимал, что Нике должно быть больно. Но она лишь чуть заметно поджала губы. А потом бросила на меня какой-то непонятный взгляд, как будто даже виноватый – что мне приходится смотреть на это… Вот и сейчас смотрит с похожим выражением.

– Простите, отец Глеб, что гружу вас этим своим самокопанием…

– Ника… – Я снова хочу взять ее руку, но что-то меня останавливает, словно этот жест будет неуместным, слишком жалостливым, что ли, не подходящим для того, что я собираюсь сказать. – Ника… Эти мысли, которые вас мучают… Они неправильные. Потому что не бывает бессмысленных жертв. Каждая жертва – капля в невидимую копилку, нездешнюю, непонятную, но такую важную, что мы и представить не можем ее ценность. И все пролитые слезы, они тоже не пропадают, а собираются где-то – тоже для чего-то важного, что однажды спасет нас… А может быть, и сейчас спасает…