– Нет, – говорит Меликянц. – Пока мы не знаем, где Мария Акимовна. Я пытаюсь выяснить это всеми возможными средствами.
Телефон снова у меня.
– Ника, это я…
– Дина… – Голос у Ники ровный, но какой-то бесцветный, будто сильно-сильно усталый. – Я не поняла, ты где сейчас? Ты с Алешей?
– Да-да, с Алешей… То есть в доме Марии. Здесь огромный дом…
– Как Алеша? – Ника чуть оживляется.
– Хорошо, – говорю я. – Тут у него свои доктора. Один дежурит постоянно, и еще двое-трое приходящие. И оборудование получше, чем у нас. А я вроде как и не нужна. Но они со мной советуются – по назначениям, по Алешиному состоянию…
– А препараты? – спрашивает Ника.
– Да всё есть. Целый склад препаратов… Но у него теперь все как-то не так, у Алеши. Лучше или хуже – пока не понимаю. Новых приступов не было, но весь он – в какой-то тоске и тревоге… Очень сильно по маме скучает…
– Слушай, Дин… – Ника понижает голос: – Этот юрист еще там? Он нас слышит?
– Нет, ушел.
– С Алешей и правда что-то не так… Той ночью в церкви, перед самым штурмом, у него начался приступ, и я стала
– Нет-нет, продолжай! – спешу сказать я, а сама думаю: вот ведь точно знаю, что Ника вправду может брать на себя чужую боль, и даже один раз случайно видела это – ночью, в терминальном. Только не успела ничего понять – приперся Зорин и чуть не силой вытолкал меня из бокса… Но сейчас слушаю Нику и не могу отделаться от ощущения, что втягиваюсь в какой-то бред…
– В общем, – продолжает Ника, – у меня так ничего и не получилось. И вдруг смотрю – Алеша больше не дергается, лицо расправилось, перестал за меня цепляться и даже, мне показалось, уснул – под этот визг и грохот! Что творилось в церкви, я не видела, мы были за ширмой… Когда они ворвались, свалили ширму, оттащили меня от Алеши, заставили стоять с руками за головой… И вот я так и не поняла, что произошло с Алешей и с его болью. Он как будто сам справился, представляешь!.. Так, – перебивает себя Ника, – тут женщина показывает, что осталось пять минут… Пожалуйста, расскажи мне, что ты видела в ту ночь, как все случилось?..
– Ох, Ник, я, наверно, видела не больше, чем ты. Когда начали дверь пилить, я была за иконостасом, купировала приступы сразу у двоих. Потом – этот взрыв, негромкий такой хлопок. Я высунулась. Увидела, что Ваня лежит под большим крестом, спиной ко мне. К нему бросились отец Глеб и Саша-Паша. Но в церковь ворвались эти… крестоносцы и давай орать: «Всем стоять, руки поднять!» А кто-то из них заорал: «Всем на пол!» А на него другие крестоносцы стали орать: «Заткнись, дурак! Куда на пол? Под койки залезут!» И опять: «Всем стоять, руки за голову!» Схватили отца Глеба и Сашу-Пашу, оттащили от Вани, руки им заломили и держали. А Ваня так и лежал, не двигался. Но я не видела там ни крови, ничего такого страшного и не могла представить, что все так плохо… А потом набежали уже другие, в черных шлемах, – ух сколько их было! Через полминуты каждого из наших мужиков держали по двое. И Лёньку тоже держали – приняли за взрослого, наверно. А вокруг Вани штурмовики встали кольцом и совсем его от меня закрыли. И вдруг все замерли – как фильм остановился. И орать перестали, только дети ревели, конечно. И вошли еще четверо, ни на кого не похожие, одетые в гражданку, такие все модные, аккуратные. Секунду осматривались и – прямиком к Марии. Вытащили ее из кресла и – раз! – как-то ловко на руки подхватили и первой из церкви вынесли. Она только раз оглянуться успела. А потом – ты помнишь – сказали всем матерям выходить с детьми, и ты с Алешей на руках пошла, а тебя остановили, стали Алешу отбирать, а я тогда заорала: «Это мой, это мой!» И тебя – в сторону, а мне Алешу отдали… Не знаю, почему все так вышло, наверно, у них фотографии были – кого забирать, а меня, значит, там не было. А на улице нас повели к скорым и стали по машинам распихивать. Но там уже был Овсеп Акопович, и посадил нас в здоровенный джип, и привез сюда. Как было с остальными – не знаю.