– А это и есть помойка, – говорит Папа. – И потому tacos здесь хорошие.

– Неужели ты думаешь, что я смогу есть здесь? – спрашивает Мама, глядя на опилки на полу за мясным прилавком. – Похоже, здесь полно жуков и мышей.

– Их полно и в нашем доме, но мы же едим там, верно?

На это Мама не находит что ответить. Это правда. Они живут в единственном месте, что могут себе позволить, и квартирная плата там невысока, а фауна обильна. Мама старается не смотреть на стыки между полом и стенами. Она заказывает себе chile relleno taco[451] и taco de cabeza[452]. Папа просит принести три тако с мозгами и два с языком и рисовый напиток.

В тот момент, что им приносят еду, словно по сигналу, появляется человек с вездесущими шваброй и ведром† и начинает мыть все с «пайн-солем». Швабра такая липкая, словно не успела высохнуть, а запах «пайн-соля» так силен, что мы непроизвольно моргаем. Этот запах, печальный запах суббот по утрам, коридоров, что ты делишь с другими жильцами, домов престарелых, домашних питомцев или людей, пострадавших в катастрофах, бедняков, которым не во что облачиться, кроме гордости. Может, мы и бедные, но живем в чистоте, говорит этот запах. Может, мы и бедные. Не стыдно быть pobre, но… уж очень тяжко.

† Даже Берналь Диас дель Кастилло, один из пехотинцев Эрнана Кортеса, пишет в своей удивительно подробной хронике об одержимости мексиканцев чистотой. И это справедливо даже в наши дни. Стоит только прилететь в аэропорт Мехико и выйти из самолета в зону прибытия, и вашим первым знакомством с мексиканской культурой станет необходимость уворачиваться от кого-либо, яростно орудующего шваброй. Особенно если дело происходит посреди дня. ¡CUIDADO! ОСТОРОЖНО! предупреждает желтый пластиковый знак, изображающий падающего на спину человека.