В настоящее время Покок называет себя не историком политической мысли, а историком «дискурса», подчеркивая при этом приверженность не методам и предметным интересам Фуко, Режины Робен или Жака Гийому, а «речи», «литературе» и публичному высказыванию в целом, включающему в себя элемент теории и звучащему в многообразных контекстах, по-разному с ним связанных. Преимущество этого подхода заключается в том, что он позволяет исследователю писать историю интеллектуальной деятельности как историю поступков, повлиявших на других людей и на сопровождавшие их обстоятельства[356].

Покок исходит из предположения, что люди коммуницируют при помощи языковых систем, которые вносят вклад в создание как понятийных вселенных, так и властных структур и социальных миров. Эти понятийные вселенные и социальные миры выступают в качестве контекстов друг для друга. Мышление индивида – это одновременно «и социальное событие – коммуникативный акт и реакция на него, – и историческое событие, момент в процессе трансформации системы» [Pocock 1971: 14–15]. Таким образом, Покок заставляет историю идей отступить под натиском истории языков, которыми пользовались мыслители. Определить смысл политического текста, понять, что именно сказал его автор (преднамеренно или нет), значит определить дискурс или дискурсы, в которых создавался данный текст.

От этой общей посылки Покок переходит к описанию и определению совокупности теоретических языков, которые были доступны раннемодерным британским политическим мыслителям. Эти языки он в разных работах называет также «парадигмами», «вокабулярами», «риториками» и – в последних работах – «дискурсами». Каждый из них включает в себя набор лингвистических конвенций, налагающих ограничения на способы концептуализации политики и легитимации политических институтов и практик.

В уже ставшей классической первой книге Покок разбирает язык «античной конституции», в котором свободы, воплощенные в английских политических и – что еще важнее – юридических институтах, рассматриваются как непосредственное и непрерывное продолжение античных обычаев [Pocock 1987b]. Когда в XVII веке феодализм начал восприниматься как период, не знавший подобных свобод, политические разногласия были перенесены на другие, конкурирующие языки, каждый из которых основывался на особом историческом понимании английской системы юриспруденции и политических институтов. В XVIII веке политические суждения все еще могли формулироваться на языке обычного прецедентного права. Покок попытался доказать, что именно этот язык послужил Эдмунду Бёрку источником большей части его аргументов против Французской революции [Pocock 1971: 202–233; Burke 1987: Introduction]. Еще одним языком, сыгравшим ведущую роль во времена Английской революции, был язык апокалиптического пророчества, с которым, по мнению Покока, полемизирует Гоббс в обойденных вниманием третьей и четвертой книгах «Левиафана».