В этих пунктах метод отслеживания понятий (tracing concepts), разработанный в немецкой Begriffsgeschichte, мог бы сообщить бóльшую точность проекту Покока по написанию истории политических дискурсов. Упорядоченная история понятий могла бы также существенно помочь аналитику, пытающемуся по следам Покока выделить фрагменты различных дискурсов в одном и том же тексте или показать то, как понятия, составляющие один дискурс, могут мигрировать в другой. Режим диахронического анализа, разработанный в GG, позволил бы точно определить, какое из конкурирующих концептуальных употреблений используется в данном тексте. Верно и то, что успешное картографирование политических дискурсов в раннемодерном англоязычном мире, предпринятое Пококом, может служить примером для тех, кто пытается воссоздать историю немецкого политического и социального языка (Sprache) путем синхронического анализа семантического поля, в пределах которого функционируют понятия. Здесь будет уместно подчеркнуть, что техники GG не просто совместимы с целями, поставленными Пококом: их находки и методики, будучи применены к истории английских политических понятий, могли бы облегчить реализацию проектов, задуманных Пококом, или аналогичных им.

Из изложенного выше не следует, что Покок-историк не интересуется историей политических вокабуляров от Возрождения до конца XVIII века. В своих работах он привлекает внимание к наиболее важным понятиям всех выделенных им политических языков. В дополнение к обширнейшим собственным исследованиям он организовал ряд специализированных исторических семинаров в Центре истории британской политической мысли в Шекспировской библиотеке Фолджера в Вашингтоне, внесших важный вклад в его работу. Как пишет Кит Томас, Покок был самым «плодовитым, красноречивым и остроумным» исследователем в данной области за последние тридцать лет [Thomas 1986: 36]. Создав «безупречно последовательный корпус трудов», он «послужил прекрасным примером того, что исторические изыскания есть непременное условие успешного толкования политических текстов прошлого» [Thomas 1986: 36]. Даже среди его критиков только единицы обвиняли его в подчинении исторической практики методологическим дискуссиям. Все сходятся на том, что работы Покока так или иначе служат примером программного для него четкого разделения между трудом философа языка и трудом историка [Pocock 1980].

Далеко не все согласятся с такой же оценкой работ Квентина Скиннера, чьи критики нередко обвиняют его в навязчивом следовании своей философской теории языка и действия в областях, где она неэффективна и неуместна. С их точки зрения, Скиннер одержим идеей легитимации собственных методологических посылок, которые служат для истории политической мысли прокрустовым ложем, а чрезмерная внимательность к методологической стройности укрепляет его в заблуждении, что он стал автором первого подлинно исторического исследования политической мысли [Minogue 1981; 1988][362].