Тетя Тамара перелила ароматную жидкость из турки в хрупкий сервизный кофейник и стала разливать по чашкам.
– Я с ней ругаться не могу! Пока муж был, тут еще хоть как-то жить можно было. А сейчас…
Тетя Тамара села, взялась за чашечку и откусила печенье.
– Порядочных-то людей сюда не пустишь… в этот вертеп. Сама понимаешь…
Они помолчали.
Я, тоже покусывая приторно-сладкое печенье, тоскливо глядела в окно. Пронзительно солнечный день пропадал даром. Небесное светило на высоких линяло-голубых небесах, не скупясь, щедро заливало отчаянно-желтым светом и кучерявящийся пышными кронами деревьев небольшой сквер под окнами, и мам с колясками, и детей на качелях, и бабушек с книжками на лавочках. Мне страстно хотелось туда, к безбашенно и безрассудно веселящимся детям, тем более что «бесились» они на качелях, которых я никогда не видела.
Но вместо этого под воркование Тети Тамары и Бабушки я вынуждена была рассматривать вид из окна. С высоты восьмого этажа он был бы просто великолепен – в этом месте Москва-река делала красивый поворот, – если бы перед самыми окнами не маячила какая-то нелепая белая, свернутая в прямоугольную плоскую трубочку бетонная «вафля», нелепо и неопрятно измазанная какими-то черными потеками и разводами. По ней, прямо по вертикальной ее отвесности, словно мухи, ползали какие-то люди, и какое-то время я развлекалась тем, что угадывала, в какую сторону они сейчас направятся и как скоро упадут.
Но люди не падали, и мне это скоро наскучило. Я снова глянула вниз: разлапистое, массивное основание этой «вафли» образовывало просторный внутренний двор, в котором по обеим сторонам решетчатых ворот стояли… танки! Да, самые настоящие! Я знаю, меня Сережка их в саду рисовать учил!
– Бабушка! – завопила я. – Бабушка! Там танки!
– Как, опять? – подхватилась Бабушка и побежала к окну.
Но, увидев, куда я показываю, успокоилась и рассмеялась:
– Ты что так пугаешь?
– Но это же танки, бабушка!
– Ну и что? Стоят себе во дворе, никого не трогают, Белый дом охраняют, – как о чем-то само собой разумеющемся и будничном сказала она и вернулась за стол.
Двор «вафли» был абсолютно пустынен и плавился под нестерпимым летним солнцем. Танки стояли безмолвно и неподвижно, но все равно пугали своей нелепостью и абсурдностью, ибо буквально в ста метрах от них, за решеткой в сквере, беззаботно носились и орали, качаясь на качелях, самые разнокалиберные и разновозрастные дети. Впечатление усиливалось тем, что в общей неподвижности «вафельного» двора редко-редко происходили внезапные вспышки активности: вдруг откидывалась круглая крышка, и из танка, словно таракан из кофейника, стремительно выскакивал крохотный человечек с оружием в руках. Выскакивал и, привычным кубарем скатившись с брони, тут же не торопясь, вразвалочку направлялся к навесу здания в тенек, на ходу лениво почесывая преющее под «полной боевой выкладкой» тело. И это вносило в весь мирный, разнеженный солнцем пейзаж ощущение тревоги – в остальном это был обычный московский летний день.