Лампа освещала руки, подбородок, контур ноздрей. Стрелы Эрота, цепи Гименея. Кто это мог сказать? Любой греческий бог, не считая этих двух. У каждого имелась супруга и десятки романов с богинями, нимфами, смертными девами. Тесей, который бросает на острове Ариадну? Но где там Гименей? Да, на Ариадне женится Дионис: там не только любовь, но и брак с первого взгляда. Тесей, Тесей… Одиссей. Одиссей? Почему бы нет? Долгое возвращение домой, Сцилла и Харибда, циклоп, остров сирен, Пенелопа и женихи. «К одной жене цепями Гименея, к другой – стрелой Эрота я прикован». Цепями – к Пенелопе, стрелой – к Калипсо. Или к Цирцее. Тагерт встал из-за стола и обнаружил, что на листе бумаги, помимо двух строчек, нарисована маленькая галера с раскосым глазом на носу.

С этого дня жизнь разделилась на два потока. Первый бежал в обычном русле: четыре дня в неделю – поездки на Зоологическую, семинары, консультации. Но по дороге на работу и с работы он наносил на бумагу строки, то взбегающие в гору, то ползущие с горы. Первый листок зарастал сорняками черновика, темнел буреломом зачеркиваний, слова пробивались сквозь пыльную бурю помех. Второй лист перебеливал сказанное на первом, но чистовика и здесь никогда не получалось. И только по третьей странице стекал через пороги стихопад реплик. Поезд рвался сквозь подземный грохот, а греческие корабли летели по винно-пурпурным волнам, герои несли околесицу, признавались в любви, спорили, превращались в животных и обратно в людей, раздражали богов и приносили им примирительные жертвы. Жизнь не раздваивалась, но удваивалась, прежде Тагерт и не догадывался, что она бывает настолько полна. Иногда, написав забавную реплику, он хохотал, и пассажиры в метро уважительно смотрели на него, как на опрятного сумасшедшего.

Сошел мартовский снег и выпал новый, продержавшийся с неделю. Потом кто-то снял зимнюю кальку с запахов и городского шума, и понеслась по улицам короткая московская весна. Зажглись мать-и-мачехи по обочинам, вспыхнули ольховые шапочки, пробежали и пересохли ручьи, и к середине апреля пьеса была готова. По вечерам Тагерт декламировал текст, проверяя, не нагромождаются ли согласные на стыках слов, не провисает ли строка, сокращал, дописывал, снова сокращал. Так могло продолжаться вечно, но тут ему пришло в голову пересчитать героев. Их оказалось восемнадцать.

Почему-то количество персонажей его встревожило. Надо набирать восемнадцать актеров, думать о восемнадцати костюмах, о декорациях и реквизите. Но главная причина была иной. Пока пьеса существовала на бумаге, герои говорили и двигались где-то совсем близко. Причем в мысленном пространстве они двигались и говорили безупречно: естественно, чрезвычайно ловко, смешно. Теперь у Одиссея будет лицо какого-нибудь второкурсника, Пенелопу сыграет Алевтина Угланова, Телемаха… Постой, какая же из Углановой Пенелопа? Аля небольшого роста, у нее детское лицо, бледно-серые глаза, маленький вздернутый нос, веснушки. Пенелопа царственная, величавая, с плавной походкой. Река Волга, а не этот ручеек. Углановой нужно поручить нимфу-волшебницу, влюбчивую, властную, нерасчетливую. В спектакле обе гомеровские героини – Цирцея и Калипсо – превратятся в одну женщину. Пусть будет смешной, тонкоголосой, за чьей забавной внешностью скрывается изнуряющая страсть. А Пенелопа? Пенелопу придется искать, не говоря уже об Одиссее.