Но что если информация дойдет до Игоря Анисимовича? Как он отнесется к тому, что его не известили, с ним не посчитались? Вот так головоломка. И вдруг до Елены Викторовны дошел истинный смысл вопроса: может ли она стать ректором? Она поняла, что сможет принять верное решение, только зная ответ на этот вопрос. Стать ректором – значит уметь принимать решения без подстраховки сверху. Решать именно такие проблемы, а не очевидные. Однажды Водовзводнов должен будет выбрать преемника. Сейчас ректор хочет, чтобы в университете дела шли как надо, чтобы его не дергали по пустякам. Желание ректора – закон для всего ректората.

Елена Викторовна сняла трубку и попросила секретаря вызвать к ней Горячева, завкафедрой философии. Если бы в эту секунду она посмотрела в зеркало, то удивилась бы, насколько побледнело ее лицо.

•

Голос катится через зал, словно валун с горы.

– Где Мелков? Кто так работает? Мы еще ни разу не репетировали в полном составе. Это не театр, это черная дыра!

Волосы Тагерта взъерошены, щеки покраснели.

– Сергей Генрихович, давайте я за него пройду, – невозмутимо предлагает Аля. – Я все роли помню.

– А что мы будем делать на премьере? Разные таблички на тебя вешать?

Половина актеров вечно опаздывала, часть не являлась совсем, некоторые до сих пор не удосужились разучить роль и делали ошибки в одних и тех же местах. В зале то и дело раздавался смех, никак не связанный с ходом пьесы. Тагерт терялся от бессилия. Можно прогнать прогульщиков и сделать выговор опоздавшим, но что это даст? В профессиональном театре актер получает хотя бы крошечное жалование, ездит на гастроли, его приглашают на радио, на концерты, на детские утренники. Ему есть что терять, пусть и совсем немного. Но в студенческом театре у режиссера нет других способов приструнить актера, кроме гипноза и красноречия, причем про гипноз можно сразу забыть. Ведь актер-студент в большинстве случаев и сам толком не знает, зачем ему нужно играть на сцене. А если и знает, то не каждый день. Жизнь то и дело подбрасывает предложения поинтереснее, чем репетиция, и как тут устоять?

Однако недовольство Тагерта не шло ни в какое сравнение с гневом Кости Якорева. Якорев сразу выучил текст, на репетициях играл, как перед заполненным залом, и никому не давал спуску. Если он ненароком запинался или не делал акцент на нужном слове, то останавливался, извинялся и просил начать сцену заново. Даже если режиссер или помреж умоляюще махали руками, мол, играем дальше, Константин был непреклонен. Он не позволял играть вполсилы себе, но это полбеды: он не позволял расслабляться никому. Тагерт уже не знал, радоваться ли такой неумолимой требовательности. То, на что без Кости Якорева уходило по десять минут, с ним растягивалось на час.