– Напомните, пожалуйста, как ваши имя-отчество? – спросила она невозмутимо.

– Петр Александрович. Можно без отчества.

– Петр Александрович, дайте мне день, я выясню все нюансы и дам вам ответ.

– Разумеется. Я перезвоню.

В ответе собеседника чудилась усмешка.

•

В лекционном зале гулкая, многоярусная тишина. По вторникам и четвергам вечерних лекций нет, и с разрешения ректората театру «Лис» дозволено репетировать целых три часа. Электрик Анатолий Верхушкин ворча отпирает двери, тяжелые, точно городские ворота. Иногда вместо Верхушкина ключами распоряжается радист Юрий Афанасьевич. В полутьме загораются разноцветные, точно новогодняя иллюминация, фонари авансцены. Поначалу пришедшие актеры говорят вполголоса, словно рядом кто-то спит или подслушивает. Зал подавляет огромностью темного пространства. Сквозь окна доносится спрессованный шум города.

Подтягиваются опоздавшие. Невидимые в темноте Тагерт с Алей Углановой сидят в первом ряду амфитеатра, чтобы убедиться в слышимости актерских реплик. Иногда тьма произносит: «Сцена превращения. Приготовились!», актеры вздрагивают.

Тагерт любил эти вечерние часы, когда высокие врата зала отгораживали его вместе с актерами от всего мира, лишая силы обычный распорядок, переиначивая обязанности, субординацию, как если бы сегодня у каждого в зале был день рождения. Ему нравилось наблюдать за студентами, забывающими о его преподавательском чине и ведущими себя так, словно взрослые на время ушли. Актеры снимали маски будущих юристов, учеников, тайных бунтарей, но тотчас надевали какие-то другие личины: отчаянных скептиков, прожигателей жизни, многоопытных остроумцев или насмешниц, знающих истинную цену всему – особенно отчаянным скептикам и многоопытным остроумцам.

Продвигаясь от эпизода к эпизоду, Тагерт ждал то одну, то другую реплику, которой актеры добавляли нечто смешное или трогательное своим произнесением. Например, Макс Шипунов, закатывая глаза к потолку, плаксиво говорил, что мать не призна́ет в нем, в Максе Шипунове, свое дитя (он произносил «дзиця»). И прижимал руку к сердцу манерным дамским жестом:

– Как ей сознаться, что мать она такого поросенка?

Миша Люкин двигался так, словно постоянно налетал на незримые преграды, Марьяна Силицкая вещала, точно пророчица Иезавель. Тагерт ощущал горячую благодарность каждому, кто произносил текст его пьесы, если в этом произнесении текст рождался заново.

•

После репетиции купили в буфете теплой воды. На стенках бутылок тряслись колонии зеркальных пузырьков.

– Вода с газиком, – задумчиво сказала Аля. – Но не газировка.