По мере приближения премьеры спектакль все больше напоминал минное поле. Непредсказуемые неприятности на каждом шагу. Трирема, изготовленная Костей Якоревым, испачкала краской занавес лекционного зала. Электрик Верхушкин, который считал театр «Лис» напрасной помехой в работе и главной несправедливостью в своей жизни, написал жалобу на имя ректора. Актеры мужского пола отказались шить костюмы, ссылаясь на отсутствие опыта. Илья Палисандров, игравший циклопа, сломал руку, катаясь на квадроцикле, и репетировал в гипсе. Полифем в гипсе – не грозный великан, а жертва судьбы. Обижать на глазах у зрителей инвалида – значит превратить положительных героев в злодеев. Гипс должны снять за неделю до премьеры, если заживление пойдет в штатном режиме.

И вот теперь выясняется, что нужен хореограф для танцев, которые Тагерт и не планировал. И что прикажете делать? Записаться на прием в ректорат и просить нанять хореографа? Ясно же, каков будет ответ: мы уже потратили кучу денег на ваше освещение, переоборудование сцены, на непонятную музыкальную аппаратуру. Теперь вам профессиональный хореограф понадобился. Дешевле организовать выездной спектакль МХАТа.

Вечером по телефону, стоявшему на полке в коридоре, Тагерт названивал знакомым. Слыша разговоры о сиренах, балеринах и хореографии, соседка, проходя по коридору, фыркнула дважды. Впрочем, фыркай, не фыркай, никаких хореографов не нашлось. Наконец, положив трубку, доцент-режиссер вернулся в комнату. За окном осыпалась школьная осень, за ее ветхим занавесом темнел ноябрь. Нервно шагая от окна к двери и обратно, Сергей Генрихович принялся фальшивя напевать какую-то мелодию и через несколько секунд обнаружил, что это мелодия того самого проклятого танца. Еще раз мельком взглянув за окно, доцент задернул шторы.

Дальше началось странное. Крупный усатый мужчина в домашних брюках и выцветшей клетчатой рубахе тяжело подпрыгнул, занеся ногу словно бы для закрученного футбольного пинка. Что-то нежно екнуло внутри мужчины, что-то звякнуло снаружи, но он, не смущаясь, продолжал петь, нелепо вскидывая ноги, размахивая руками, по-коровьи мотая и кивая головой. Доцент пел и плясал. Лицо его туго покраснело, рубаха темнела пятнами, похожими на карты греческих островов, но он продолжал тяжело подскакивать, прищелкивать пальцами, по десять раз завывая одни и те же ноты. Наконец, плюхнулся на диван, загнанно дыша. «Чистая душой и в вакховой не развратится пляске»[25], – вспомнил он и, не успев засмеяться, закашлялся.

– До чего ты дошел, Сережа, и до чего еще дойдешь, – произнес он вслух, вытирая платком мокрое лицо.