Вот тут и случилось то, чего не ожидал никто, прежде всего сам Тагерт. Яростная сила подняла его со скамьи, и он отвесил Люкину звонкий подзатыльник. Ладонь обжигающе ощутила колючесть коротко остриженного мальчишеского затылка. Люкин обернулся. В его глазах прямо сейчас дикое веселье переплавлялось в недоумение и страх. Тагерт понял, что совершил нечто невозможное, ужасное, непоправимое.

Никто не успел разглядеть, что именно произошло, даже ближайшие соседи Миши. Но след удара горел на ладони Тагерта адским пламенем: он поднял руку на младшего, студента, на того, кто не мог ему ответить. Можно было остановить репетицию, выпроводить Люкина, даже выгнать его из труппы, все это в миллион раз лучше подзатыльника. До конца репетиции душа Тагерта трещала в раскаленном масле стыда.

Перед эпизодом у ворот дворца Люкин встал и поднялся на сцену. Почему он остался в зале? Почему не ушел?

– Сергей Генрихович, почему вы не восхищаетесь? – спросила Настя-Гера, кружась на сцене.

– Маэстро потерял дар речи, – комментировали из зала.

– Сергей Генрихович, а актерам зачет автоматом поставят?

– Хотя бы актрисам.

Тагерт слышал голоса студентов как бы из-под толщи воды. Все это больше не имело значения. Когда все расходились, он окликнул Люкина:

– Миша, задержись на минуту.

Люкин оглянулся, и в его взгляде снова мелькнуло затравленное недоумение.

– Михаил, ради бога, прости меня. Я никогда впредь… Нет, не то. У меня не было никакого права поднимать руку.

– Да ладно, ничего, Сергей Генрихович, – негромко произнес Люкин, заметно успокаиваясь; возможно, он ожидал наказания.

Тагерт тоже слегка успокоился. Реакция Люкина не укладывалась в голове. Впрочем, кому и чему следовало удивляться больше? Идя по улице в сторону метро, Тагерт чувствовал, что его щеки набрякли краской несмываемого стыда.

•

На несколько дней в город пришла жара. Хотя большинство деревьев оставались по-прежнему зелеными, безошибочно чувствовалось, что осень вот-вот вернется из отлучки уже насовсем. Прохожие постарше были одеты, как если бы не верили солнцу. Студенты, явившиеся на репетицию, напротив, оделись по-июньски, потому что лето молодых – навсегда.

Пришел и Миша Люкин. Тагерт ни за что не явился бы туда, где его унизили. Но Миша, похоже, и прежде, и теперь оказался в зале вовсе не ради Тагерта. На лице Люкина не было смущения. Что делать, если он начнет вести себя вызывающе, чтобы доказать свою неустрашимость? Тагерт напряженно думал об этом, а еще о том, что Костя Якорев снова не пришел.

– Первое действие, сцена с сиренами, – громко произнес он, невольно взглянув на троицу, сидевшую в партере на обычном месте; он готов к финальной катастрофе и, похоже, способен ее приблизить: во время эпизода с сиренами мальчики особенно любили пошутить.