Тут высокая дверь тяжело приоткрылась, и в зал на цыпочках прокрался хитроумный Константин Якорев. Актеры замерли, а сидевшие в зале обернулись, как по сигналу. Все взгляды залпом выстрелили и впились в Одиссея. Возможно, дело еще и в том, что Якорев явился не с пустыми руками. В плечи впивались лямки рюкзака, рука держала сумку с чем-то тяжелым, распиравшим ткань гранями и углами. «К одной жене цепями Гименея, к другой стрелой Эрота я прикован. И так стрела мне эта надоела, что о цепях я, кажется, скучаю», – громко провозгласил Одиссей.

– Ты опоздал, – сказала Аля.

«Почему она делает замечание? – подумал Тагерт. – Сейчас Костя повернется и уйдет».

– Навсегда? – весело спросил Константин, осторожно ставя сумку на пол.

– На двадцать минут, – спокойно ответила Марьяна Силицкая. – С возвращением, возлюбленный супруг.

Костя медленно высвободился от рюкзака и приступил к приготовлениям. Репетиция замерла: все следили за таинственным поведением Одиссея. Клубок сплетенных проводов, три черных ящичка разной величины, украшенные десятками кнопок и рычажков, пухлые наушники, какие-то рейки, проволочки, латунные наконечники.

Девочки перешептывались, мальчики подошли поближе. Минут через десять ящики вспыхнули зелеными и красными огоньками, и пространство перед сценой стало напоминать корабельную рубку. Провода в клубке проснулись, зашевелились, один, самый длинный, пополз за Якоревым куда-то в глубину сцены, за кулисы. Через минуту со всех сторон раздался сочный щелчок, точно несколько великанов хором цокнули языками.

– Я готов, – произнес закулисный Костин голос. – Вы готовы?

– Константин, что происходит? – очнулся Тагерт.

– Сейчас все поймете. Вы бы, Сергей Генрихович, сели поближе. Вам этим рулить придется.

Тагерт неохотно поднялся, вопросительно посмотрел на Алевтину, та пожала плечами.

– Номер первый, – объявил невидимый Якорев. – Увертюра.

Раздался новый щелчок. Тишина. И вдруг зазвучала тихая музыка – точно в сияющее море готовились отплыть из гавани корабли. Ветер дохнул в паруса, дружнее, громче зазвучали скрипки, а может, не скрипки, а искры на ленивых волнах. Сверкнули жаркие шлемы, львы на щитах, соленая вода на взлетающих веслах. Это была музыка-обещание, музыка-пророчество о великом городе, которому суждено пасть, о сражениях смертных и битве богов – как незаметно вступили медные! – о преданности, предательстве и красоте. Пылали рядами аккорды, музыка подплывала к новым берегам – медленнее, царственнее, спокойнее.

Отыграла увертюра, и зазвучала тишина, почти такая же торжественная, как музыка. Через несколько тактов беззвучия из разных частей зала раздались аплодисменты. Сам воздух изменился: словно сцена оделась в декорации, а актеры обратились в героев. Музыка сделала пьесу настоящей, точно через бинокль воображения настроила-приблизила краски премьеры. Тагерт набрал дыхания, чтобы произнести спич, но Якорев, выглянув из-за кулис, его опередил: