С таких триумфаторских позиций Адо оценил научную эволюцию Кобба. Вслед за Далиным, он констатировал перерастание «анархо-индивидуализма» оксфордского профессора в «глубоко отрицательное отношение к демократическому движению в революции конца XVIII века, к якобинцам и якобинству» и даже – в «отказ от научного социального анализа Великой французской революции как исторического явления»[1158].
Показательно, что советские историки заклеймили «отступничество» Кобба от «прогрессивной» историографии Запада, когда последняя в лице Собуля и его круга не усматривала в его работах casus belli, предмета для разрыва отношений. Кобб участвовал вместе с друзьями и учениками Собуля в праздновании его юбилея (1974 г.)[1159]. Можно ли сказать, что партийность на французский манер была менее обязывающей и, по крайней мере, более широкой?
«Наш друг французский прогрессивный историк Клод Виллар[1160] совсем недавно почти в категорических выражениях потребовал, чтобы историки-марксисты вообще отказались от термина “буржуазный ученый”. Я не пошел бы так далеко… этот термин имеет право на существование»[1161], – писал Манфред, доказывая, вместе с тем, необходимость дифференцированного и осторожного его употребления. Для Кобба снисхождения не было.
«Хотя голос оксфордского историка звучит очень индивидуально, он по существу все же вливается в общий хор новейших буржуазных пересмотров истории революции, – уверял Адо. – … Ретроградность экономических устремлений городской массы, постоянный конфликт город – деревня на продовольственной почве – эти утверждения, обычные для многих буржуазных авторов, мы находим и у Кобба»[1162].
«Все же вливается»? Но ведь такую «ретроградность» подчеркивал и Собуль в классической монографии о парижских санкюлотах, а на противоречивость отношений между городом и деревней в связи с продовольственными реквизициями «революционных армий» Кобб указывал и тогда, когда считался «прогрессивным».
Нет, не кажется (да и не казалось) мне убедительным утверждение старшего товарища об «обуржуазивании» Кобба. Точнее был обозреватель приложения к «Таймс», который назвал «Полицию и народ» позднего Кобба «бунтом (a revolt)» не только против марксистской историографии, но и всех разновидностей историографического «истеблишмента». Кобб «заложил взрывчатку под мосты, по которым беспрепятственно шествовало к широким историческим интерпретациям целое поколение и правых, и левых»[1163].
Важнейшим из таких «мостов» я бы назвал «народное движение». Его живописали правые, начиная с Тэна, находившие в выступлениях «черни» мотив для осуждения Революции. В поддержке «народа» усматривали справедливость Революции историки из числа ее сторонников. Народное движение в облике «крестьянской революции» у Лефевра или «движения санкюлотов» у Собуля было тем предметом, в исследование которого внесла наибольший вклад левая («прогрессивная») историография ХХ века. На этот вклад не покусились даже «ревизионисты», лишь выведя за рамки Французской революции как революции буржуазной и «крестьянскую революцию», и «движение санкюлотов».