Ему с трудом удавалось говорить законченными фразами, а после они с ней обнялись и отправились пить кофе, делиться новостями и болтать о старых добрых временах. Фран вышла замуж за актера, вышла спонтанно и импульсивно, на долгих мировых гастролях, потому что «ну надо же было чем-то себя занять». Произошло это пять лет назад, и теперь у них подрастала двухлетняя дочка, Грейс. Кофе плавно превратился в вино, и Фран время от времени туманно намекала на проблемы в браке – что муж выпивает, явно гуляет на стороне, что он безответствен, ослепительно красив и беспросветно глуп. Но она его любит, любит малышку-дочь и верит, что можно сохранить семью, что они справятся, если муж возьмется за ум. Впрочем, театр она собирается оставить. Ей почти тридцать, особого успеха ждать не приходится, по крайней мере такого, какой принес бы ей счастье. Одно дело – школьные постановки, но теперь она видится себе слабой и бестолковой, да к тому же одного актера в семье более чем достаточно.

– Помнишь ту сцену в «Ромео и Джульетте»?

– Ты была великолепна.

– Мы оба были великолепны, Джордж. Если честно, с тех пор все пошло наперекосяк.

Прощаясь на мосту Ватерлоо, они обменялись телефонными номерами, пообещали не терять друг друга из виду, и Джордж Пирс ушел, яростный и ликующий. В его жизни не было чувства сильнее, чем та большая первая любовь, его великая неразделенная любовь, а от такого вся жизнь может пойти под откос, и он сходил с ума – точнее, мог бы сойти с ума, – видя ее в таком состоянии. У него остался ее телефонный номер, но звонить он не собирался. Зачем? Не Парис же он, в самом деле, чтобы бросить свою гордость, свою жизнь к ногам той, которая не хочет и не может ответить ему взаимностью.

Затем он поменял работу и, так совпало, переехал в Лондон. Познакомился с девушкой, они стали жить вместе, но что-то не срослось, разъехались, прошло долгих пять лет. Как-то в пятницу его пригласили на ужин; туда же позвали некую женщину, переводчицу с французского, мать-одиночку. Идти на ужин не было никакого желания, он бы предпочел остаться дома и почитать, но друг настаивал и…

Боже мой, я слушал, но не мог до конца это осмыслить. Какие чувства я испытывал? Ревность? Не совсем. Конечно, я знал, что у нее были другие, с кем-то она сошлась просто по ошибке, кто-то оставил след в ее душе; только последний сухарь стал бы злиться на Джорджа за его счастье, за радость, с какой он сдувал пылинки со своей падчерицы, которая крутилась возле нас, раскачиваясь на его руке.

– Грейс, этот дядя, – объяснил он девочке, – был знаком с твоей мамой, когда она еще играла Джульетту.