Советские экономические власти могли бы всерьез задуматься (а не впустую декларировать, что нередко случалось) об экономии этих расходов и о наращивании нефтяного экспорта в обмен на свободно конвертируемую валюту, в частности о том, стоит ли в целом так мощно инвестировать в советскую агропромышленную сферу? И окупается ли наделение ее дешевым бензином и дизельным топливом? Или же стоит сократить эти расходы топлива, чтобы направить большее количество нефти на экспорт для прямой закупки продовольствия (прежде всего мяса) за рубежом?

Этого настойчиво требовала изменившаяся с 1930-х годов (когда были заложены основы советской экономики) демографическая и экономическая ситуация. Если в 1930-е 70 % населения страны жило в селе и кормило 30 % тех, кто жил в городах, то к 1980 году почти 70 % населения жило в городах, а состарившееся и спившееся (во многих, хотя и не во всех республиках) сельское население уже просто не было способно его прокормить, несмотря на возросшую производительность и механизацию труда.

Однако устаревшая структура управления страной диктовала сверхпредставительство выходцев из сельских районов и областей во власти. На любой региональной партийной конференции численно доминировали делегаты (как правило, руководители), представлявшие пусть малонаселенные, но многочисленные сельские районы, а не города. На общепартийных мероприятиях — пленумах и съездах — численно преобладали представители многочисленных небольших аграрных областей. Регионы, где были крупные города с их острыми проблемами в снабжении огромной человеческой массы, находились в явном меньшинстве. Партийные руководители (включая Михаила Горбачева) привыкли управлять наиболее массовой и однотипной категорией своего «партийного актива» — председателями колхозов и директорами совхозов, а также их районными начальниками. Основным способом управления было распределение ресурсов, выбитых из «центра». Если бы у региональных руководителей был существенно сокращен этот источник власти и управления, то при определенных условиях от них можно было ожидать проявлений недовольства. Но вряд ли бунта, поскольку в советской политической практике он был возможен только при расколе Политбюро (как в 1957 и 1964 годах).

Однако политическое руководство, включая реформатора Горбачева, и не думало подрывать сложившийся порядок вещей. Оно продолжало последовательно выступать за сохранение сложившейся в начале 1930-х годов системы совхозов и колхозов. Это делалось несмотря на то, что в стране из как минимум девяти реально существующих видов получения продовольствия на внутреннем рынке (традиционные многопрофильные колхозы; традиционные многопрофильные совхозы; специализированные колхозы, включая рыбопромысловые; совхозы, превращенные в аграрные комплексы по современным западным технологиям; индустриальные производства по добыче белка (морской и океанский рыболовный флот и рыбоводческие хозяйства предприятий, птицефабрики); «подшефные» совхозы и колхозы, являющиеся частью индустриальных холдингов или рассчитанные на обслуживание элиты; личные подсобные хозяйства колхозников и рабочих совхозов (включая право на владение личным рабочим скотом и отарами для некоторых скотоводческих регионов СССР); дачи и садовые товарищества горожан и жителей индустриальных поселений; сбор дикорастущих растений, грибов, охота и рыбалка, в том числе осуществляемые в рамках потребительской кооперации) традиционные многопрофильные совхозы и колхозы, особенно в лесной зоне, были наиболее убыточными и «безнадежными». Даже нельзя было сказать, что их функционирование было направлено на создание рабочих мест, поскольку с конца 1960-х годов (в острой форме — с середины 1970-х годов) сельское хозяйство ощущало нарастающую нехватку рабочих рук, а это открывало дальнейшие возможности по сокращению и объемов убыточного производства, и неэффективной аграрной инфраструктуры.