Четвертая группа, участвующая в формировании экономической политики, представляла из себя «ортодоксов»-«антитоварников». Это были жесткие сторонники плановой экономики и дисциплинирования, морального стимулирования работников, плотного контроля государства, партии и профсоюзов за директорским корпусом. Они были решительными противниками любой частной инициативы как подрывающей «достижения социализма». Они настаивали на применении репрессивного законодательства за любые нарушения установленного экономического и социального порядка. Вместе с тем эти люди были менее влиятельны в сфере собственно реальной экономической политики, тем более реального производства. В большинстве отраслевых отделов ЦК КПСС они не были особенно заметны, а вот в идеологических и функциональных (оргпартработы, административном, общем) отделах, партийной прессе, региональной партийной бюрократии и академической среде их было довольно много. Мнение «ортодоксов» было важно для части высшего руководства страны, в первую очередь идеологического. Более того, без подобных ригористов было трудно поддерживать партийную дисциплину и бороться с коррупцией, а стало быть, на уровне Политбюро, где принимались стратегические решения, и даже на уровне повседневной текучки Секретариата и аппарата ЦК КПСС, Госплана, некоторых министерств (например, Минсельхоза) их позиция не могла не учитываться.

Для администраторов-практиков все перечисленные позиции и вызываемые ими споры имели относительную ценность. Истину они искали в ходе экспериментов, аргументация в пользу которых бралась и от представителей упомянутых выше идейных групп. Однако эти эксперименты, как правило, не приводили ни к каким осязаемым и долгосрочным результатам. Не давали их и практики массовой мобилизации на «добровольно-принудительной основе», вроде «соревнований» и «соцобязательств».

Позиция политического руководства страны в течение 1965–1989 годов не отличалась последовательностью по нескольким ключевым причинам. Объективно оно так и не могло сформулировать долгосрочные реальные цели своей экономической политики. Речь шла не о планируемых объемах производства, а о векторе развития хотя бы на двадцатилетнюю перспективу. Руководящий круг в Политбюро не хотел ради твердо установленных принципов упускать возможность оперативно контролировать распределение ресурсов и оставлял за собой возможность в любой момент объявить новые масштабные инициативы.

Поэтому все попытки реальных экономических экспертов (как внутри академического сообщества, так и в группах прогрессивного чиновничества) предложить поэтапный и масштабный план отвергались, хотя, как правило, сами попытки были вызваны импульсами со стороны «первых лиц». В итоге в заочных битвах экспертных групп побеждали всегда те, кто лучше мог сделать предложения по пунктиру мыслей вождя и кому затем повезло, что «расклады» в Политбюро сложились в пользу его плана. Это практически исключало появление какой-либо системной дорожной карты реформ, если только члены правящей группы в Политбюро не договаривались между собой о решительной необходимости что-то делать для быстрого исправления сложной ситуации. Такое за описываемый период случилось три раза — в 1965, 1984 и 1985 годах. Однако только реформа 1965 года была проведена хоть сколь-нибудь последовательно и в оговоренных рамках, хотя и закончилась не так, как желал ее главный лоббист. План 1984 года (сокращение функций министерств, усиление регионов, освобождение предприятий, либерализация внутреннего рынка и внешней торговли, кооперативы) был реализован в 1986–1988 годах в виде не связанных друг с другом мероприятий. Они же в свою очередь похоронили планы и инициативы 1985 года («ускорение», Госагропром, борьбу с алкоголизмом и «нетрудовыми доходами»), которые также реализовывались разрозненно.