В советской историографии события в Москве 14 июля 1445 г. было принято рассматривать как городское восстание «черни» [Сахаров 1959: 215; Черепнин 1960: 779–784; 1986: 22; Борисов 2003: 78]. На основании летописной характеристики беглецов – «могущеи» – исследователи делали вывод об уходе из города именно феодалов. Дальнейшая расправа с ними воспринималась как борьба с классовым врагом. В конце XX в. в работах петербургских исследователей наметился отход от признания классового характера выступления горожан в Москве. Так, Ю. Г. Алексеев справедливо подчеркивал, что в действиях простых горожан значительную роль должны были играть не только классовые мотивы: «Московские горожане, “чернь”, стали мужественно и организованно укреплять столицу. Они расправлялись с трусами и паникерами…» [Алексеев 1991: 30]. По мнению Ю. В. Кривошеева и И. Б. Михайловой, действия москвичей не носили антифеодального характера, они свидетельствовали о сплочении городской общины в экстремальных обстоятельствах борьбы со стихией и ожидании набега ордынцев [Кривошеев 2003: 375–376; Михайлова 2004: 6]. Эти взгляды оказались близки к оценке московских волнений 14 июля 1445 г. Г. В. Вернадским: «Тогда как простые москвичи и до, и после этого события не играли активной роли в борьбе между Василием II и его двоюродными братьями, сейчас они первыми объединились против татарской угрозы. Очевидно, что с точки зрения их интересов не было большой разницы между тем или другим русским князем, а вот опасность порабощения иноземным захватчиком остро ощущалась всеми ими и служила стимулом для временного возрождения вечевой традиции» [Вернадский 1997: 324].

Сопротивление стихии проходило на фоне всеобщей тревоги и при отсутствии координирующего действия верховной княжеской власти: «…а граждане в велице тузе и волнении бяху». Массовое бегство из Москвы могло быть вызвано тем, что жители после пожара перестали видеть в городе надежную защиту на случай татарского набега: «…а тут в граде бояхуся татар жити, а князь великий в полону у татар, открепитися им не оком» [ПСРЛ, т. XX: 258].

По всей видимости, именно в предупреждение ситуации безвластия в столице Иваном Калитой задумывалось совместное владение Москвой всем княжеским родом. Но к 1445 г. система «третного» управления городом подверглась существенным изменениям, в ходе княжеских усобиц она значительно утратила прежнюю функцию соправительства. Это напрямую зависело как от усилившегося дробления долей, так и от политического роста удельных центров, где предпочитали жить и править князья из династии Даниловичей. К июлю 1445 г. отношения великого князя с Дмитрием Шемякой были враждебными. Хотя Шемяка унаследовал от отца управление в третях Москвы, пребывать в городе и выполнять поручения великого князя он не мог. В 1440 г. умер младший брат Шемяки Дмитрий Красный, который также мог оказать Василию II помощь в управлении столицей. Михаил Андреевич Верейский был захвачен в плен вместе с великим князем. Раненый Иван Можайский и Василий Серпуховской вряд ли могли быть в Москве после бегства с поля боя из Суздальской земли. Верховная власть в городе должна была снова сосредоточиться в руках московского великокняжеского наместника Юрия Патрикеевича, занимавшего эту должность в данное время [Зимин 1974: 277]. Однако летописи не сохранили каких-либо известий о действиях Юрия Патрикеевича, которые он предпринимал для стабилизации ситуации в городе.